Schokn / ЩЕкн

КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь, Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
— Вернер Гейзенберг


Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

ЗАРУБЕЖНАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон
ROLF DIETER BRINKMANN

Рольф Дитер Бринкманн (нем. Rolf Dieter Brinkmann; 16 апреля 1940 года ― 23 апреля 1975 года) ― немецкий писатель и поэт. Рольф Дитер Бринкманн считается важным предшественником течения так называемой немецкой «поп-литературы» (Pop-Literatur) . В 1960-х годах он опубликовал девять сборников стихов, посвящённых проявлениям современной культуры и собственному чувственному опыту активной субъективности. В этот период он также написал роман о современной семейной жизни «Keiner weiß mehr» («Никто больше не знает»). Его ранняя проза была вдохновлена современным ему французским «новым романом». Точность описания, присущая этому литературному стилю впоследствии никогда не покидала его, но слилась в его поэзии с влияниям творчества таких авторов, как Готфрид Бенн, Уильям Карлос Уильямс, Фрэнк О'Хара и Тед Берриган. В 1972―1973 годах Бринкман был стипендиатом Немецкой академии Вилла Массимо в Риме. Отчаяние по поводу судеб цивилизации пронизывают «Rom, Blicke» и другие его посмертно опубликованные прозаические произведения. Весной 1974 года Бринкман был приглашённым лектором при кафедре немецкого языка в Техасском университете в Остине. В 1975 году он был посмертно награжден Премией Петрарки за свою главную работу, наиболее высоко оценённую и влиятельную ― последний сборник стихов Westwärts 1 & 2 (1975). В 2005 году было опубликовано новое расширенное издание этой книги, в которое были добавлены 26 более длинных стихотворений, а также постскриптум автора на 75 страницах. Эти части с неохотой были исключены Бринкманом из первого издания, поскольку издатель счёл книгу слишком объёмной. После пары чтений на Кембриджском фестивале поэзии за несколько недель до публикации Westwärts 1 & 2, он скоропостижно скончался в результате аварии в центре Лондона.

Перевод В. Топорова

 

 

А ГДЕ ОНИ

 

сейчас? На пожелтевшей почтовой бумаге

несколько торопливых, неразборчивых

 

каракулей, слова — как люди — исчезли

вместе с бродячими балаганами карнавала,

 

словно их ветром сдуло. Мы стали

парочкой чудаковатых путешественников,

 

предпочитающих одиночество. Они окликают

друг дружку невразумительно и беспечально,

 

прельщая простыми пестрыми перышками.

Итак, этот синий автобус проследовал мимо

 

нас. Он окутал облаками пыли

залы ожидания на каждой случайной станции —

 

пылью, которая понемногу, и годы спустя,

осела на некогда новеньких кожаных креслах,

 

на столах и на цементированном полу.

За прокопченными оконными стеклами тебе не видно

 

ни одного из двоих — застывших

в ожидании. Непременные

 

питьевые и музыкальные автоматы ржавеют.

Их потаенные механизмы рассыпаются, как

 

веера открыток, расставленные у стойки

бара, за которою некая женщина,

 

обреченная на преждевременное одиночество,

спит, положив голову на лакированную поверхность

 

возле дымящегося кофейника и слишком

миниатюрного фотоснимка. Пять центов —

 

цена ей, которую некому здесь заплатить,

некому в целом городе. Синий автобус,

 

ясный день, ослепительно знойный свет.

Он уже далеко впереди и не намеревается

 

повторять свой маршрут. Они оба сошли

давным-давно — заколдованное сообщество,

 

состоящее из двоих людей,

существующих по отдельности. И настала

 

тишина, коренящаяся в самой себе,

с дверьми, позволяющими удалиться куда угодно —

 

или остаться на месте. Просто-напросто они оба

прошли ее всю насквозь — и прошлое

 

(две параллельные бесконечно длинные стены)

есть нечто всего-навсего прекратившее

 

быть — к обоюдному кратковременному

облегчению, — но продолжающее, нежно и медленно,

 

длиться в чуть измененном облике: дверь, достаточно

широко распахнутая, чтобы остаться тайной,

 

которую им суждено постигнуть —

неторопливо и наверняка.

 

 

 

УСЛЫШАТЬ ОДНО ИЗ КЛАССИЧЕСКИХ

 

черных танго, в Кёльне, на исходе

месяца августа, когда лето уже в пыли,

 

вскоре после закрытия магазинов,

из распахнутых дверей некоей

 

темной лавчонки, принадлежащей

какому-то греку, — не есть ли это

 

чудо: мгновенный сюрприз, мгновенный

вздох, мгновенная пауза — а за ней

 

улица, которая никого не любит

и равнодушно доводит до изнеможения всех,

 

кто стремится миновать ее поскорее.

Я записываю эти строки

 

поскорее, торопясь уловить

это мгновение в заморочке и выморочности

 

пыльного города Кёльна, пока оно

окончательно не угасло.

 

 

 

ПЕЧАЛЬ НА БЕЛЬЕВОЙ ВЕРЕВКЕ В МЕСЯЦЕ ЯНВАРЕ

 

Веревка, косо

натянутая между

двух лысых сучьев,

 

которым скоро

опять покрыться

листвой, — здесь сушат

 

свежепостиранные

черные колготы.

Из перепутавшихся

 

длинных ног сочится

влага в полдневном

ярком свету на камни.

 

 

 

ОБ ОДНОМ ПРОЩАНИИ

 

Ах, рыдала, ухожу.

Прочь по склизкой

тропке к людям.

 

Ярость прошлая прошла —

но осталась. Словно ливень

окатил дома вокруг,—

 

и по улице Молочной,

улице, где ни души

мне родной, — она уходит,

 

гордо шлепая одною

из сандалий, потому что

разорвался ремешок, —

 

в комнату уходит, где мы

обитали до сих пор

и глядели друг на друга.

 

 

 

О, РАЗЛЮБЕЗНЫЙ ПОЛДЕНЬ

 

в городе, полном разнообразными

запахами полуденной трапезы. Велосипеды,

прикованные за ногу во мраке подъезда

возле детской коляски; ни звука.

 

Рекламные проспекты извлечены из почтовых ящиков

и выброшены к чертям собачьим. Почтовые ящики

пусты. Даже телевизор сиротливо приумолк

в турецком семействе, на кухоньке — с единственным

 

окном, выходящим на черный ход. Я слышу

звон фарфоровой утвари, за которым

простираются ясные и прохладные сады

в бледном весеннем свете. Повсюду звучат страннейшие

 

рассказы о людях обыкновенных и, следовательно, не испытывающих

страха по средам — сегодня как раз среда. День, омытый дождем,

кажется отзвеневшей лютней: о, разлюбезный

полдень — чесночный и луковый, помидорный,

 

и хлебосольный!

Мы облупили яичко и

надежду, уверовав в разлюбезный

день, сегодня как раз среда, и тучи

 

над нашими крышами, и тишина

в комнатах, тишина и покой, пахучие,

как лук-порей; как петрушка, зеленые

и кипящие, как мозговой горошек в сливочном масле.

 

 

 

ДВЕ ФОТОГРАФИИ

 

Звери забеспокоились. Может быть, потому,

что все было вокруг чересчур спокойно. Заголосили разом.

Затем состарились и должны были умереть.

 

Что происходит в твоем мозгу? Пробивается

солнечный свет — и кулисы в старом театре горят.

Мне нравится жить, наблюдая, как звери и люди

 

живут. Это крайне просто. На то нам и выдан билет.

Далее только валы исполинского моря

ближе и ближе. Солома в яслях. А вверху

 

голая голубоглазая танцовщица

тщится сплясать на локтях и коленях (за что ей

позже заплатят). Она в шелковистой, коричневой, мягкой

 

шкуре до пят. Громче, губная гармоника, громче.

Заполыхала долина. Я видел —

этого хватит. Всё вымели, выдули, сора

 

больше не стало., Лишь некто — короче своей

тени — толкает коляску, груженную с верхом

ворохом старых газет. Мне казалось: конец;

 

а оказалось, что грянуло нечто другое.

Звери сгорели дотла и погибли меж ветхих домов.

Сами дома опустели. На стенах остались

 

лишь фотографии, не говоря ни о чем —

и никому. Уничтожена фото-

аппаратура. Опять все спокойно вокруг —

 

я выхожу на асфальт — яркий свет заливает округу.

Можно снимать.

 

 

 

СТИХОТВОРЕНИЕ

 

Разоренный пейзаж с консервными

банками, двери домов

черны, что за ними? Сюда

 

я прибыл дневным поездом

с тяжелой поклажей. Отныне

я изгнан из сновидений

 

и грез, обитающих на распутье.

Пыль — словно все в мире

разодрано в клочья

 

и пущено по ветру: свет и столбцы газет.

Что мне сулит этот день —

лишний день, мертвее всех прочих?

 

Кто сказал, что вот это есть

жизнь? Я перейду в другую

лазурную синеву.

 

___________________________

 

 

 

Перевод с немецкого Е. Соколовой

 

 

Вы зовете это языком, или Зеркало на стене

 

Вы зовете это языком

или зеркало на стене

где у немцев есть родина

где у Фульского короля[4]

любимая

 

луна

воспетая Айхендорфом

закатилась давно в неведомое

под веселый говорок

виселиц

 

в воскресенье по-прежнему

с сельской музыкой на лужайках

обретается счастье

в забытьи и библейских цитатах

 

никого не осталось

кто хотел бы назад

и тут вы зовете языком это

зеркало на стене

кто всех прекрасней и белее

в целой стране

 

У КАМНЕЙ ЯЗЫК

А ОТ НАС ОТВЫК

 

[4] «Фульский король» — название баллады Гёте (1774).

 

 

 

Снег

 

Снег: кто

до конца это слово

додумать сумеет —

до того,

что оно растает

и снова станет водой

 

до того, что дороги размокнут

и в какой-то черной

гладкой луже

 

отразится

небо словно

оно из нержавейки

 

оставаясь

неизменно синим

 

 

 

 

Между строк

 

Между

строк

ничего

нет.

 

Все слова

черные

на белом проходят

проверку

 

 

 

Стихотворение

 

Там, где

я иду,

нет дорог

нет образов

в какую

сторону

я иду

чтобы от-

туда уйти

 

 

 

 

Биография женщины

 

Каждое утро все то же нагое

тело. Чуть-чуть молока

осталось в бутылке, волосы

на расческе. Она

 

натягивает колготки и

замирает, стоя. День скоро снова

распустится, а она все стоит

в колготках совсем одна. Стоит ей

 

постоять еще хоть чуть-чуть

и в бутылке прокиснут остатки

молока, волосы на расческе

поседеют. День

 

проходит так быстро, она

уже стягивает колготки

с одной ноги, с другой — больно

обеим от долгого стояния

 

за самих себя и за все что

так и останется где-то, если

застыть на месте, и стоять

нагишом: чуть-чуть молока

 

и волосы на расческе.

 

 

 

Холоднее

 

Будет еще холоднее

сказал он и

 

включил

торшер.

 

В комнате все

равно темно. И

 

женщина в нижней

юбке немного

 

подвинулась. Зябко

ей похоже

 

не было, пока он

не приблизился

 

чтобы сказать ей как

холодно все

 

вокруг, после.

 

 

 

Воскресное утро

 

Мужская рука (голая) только

край сорочки

задергивает занавески.

*

Второе окно прикрыто

куском ватмана.

*

Большой зеленый кактус

выставлен за окно.

Станет еще больше.

*

Потому что дождь; здесь… и там.

 

_____________________

 

 

Перевод Ильдapа Хapиcова

 

 

* * *

 

одно из тех классических

 

чёрных танго в Кёльне, в конце

августа, когда лето уже

 

совсем запылено, сразу же после завершения

рабочего дня из открытых дверей

 

тёмной забегаловки, принадлежащей

грекам – услышать его почти

 

равнозначно чуду, на миг –

удивление, на миг –

 

вздох облегчения, на миг –

пауза на улице,

 

не любимой никем и пробегаемой

в спешке. Я

 

записал всё это скорее, пока

волшебное мгновение в осточертевшей

 

мглистой мертвенности Кёльна

не погасло вновь.

 

________________________

 

 

Перевод Sascha Finsternis

 

 

ЛЕТО

 

Там – этот шум, тот, что ветру подобен, словно забытый –

откликнется всё же, ветви колыша: «После… Потом…»

Грузовичку твоему и в кустах скоростная дорога – с тобой вместе он

едет, а ты вот лежишь с былинкой в зубах – в траве.

Это так – вовсе непереводимо. Что вещь означает, а что мы пропустим?

Пауза – на дороге к мечте. Ведь ты всё обронишь…

Это сигнал: что такое есть Время?! Вся грязь земная, восстань!

Но едва ты увидишь – делишься тут же со всем этим миром!.. Деревья

в лесу – просто с ними делился, не вдаваясь в подробности –

а лишь о главном. Меж тобою и мною, между всеми, кто – там, идёт эта линия.

Фаза освещенья сверкающих дней подошла. Разбирайся в себе –

и тело своё в этих зарослях ты потеряешь из виду.

А чтоб умереть, одна лишь дешёвая вещь, дурная конструкция.

Это просто ничтожно, в то время как для любви всего много.

Жаре ты поддашься – а омут так хладен. Видишь: капает смолка – не чудо ль?!

Это ёлки как будто бы краны открыли… Фантазируй же в тапочках белых… спортивных…

Это так всё – и скоро ты встанешь, соломинку выплюнешь – дальше,

и дальше (и выше!) пойдёшь…