КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон

ЛАНА ЯСНОВА

Лана Яснова

Родилась в г. Ефремове Тульской области, детство и юность прошли в Москве и на Севере (г. Сыктывкар), образование получила в Сыктывкаре и Санкт- Петербурге. Ныне живёт и работает в г.Белгороде.

Член Союза российских писателей, а также Международного Союза творческих сил «Озарение», филолог-русист, преподаватель вуза, доктор филологических наук, профессор. Автор шести поэтических сборников: «В одинокость не веря…» (Белгород, 2008), «Детерминизм гендера: Исповедь лирической героини» (Белгород, 2011), «Многоточие…» (Москва, 2014), «Зеркала» ("Союз писателей", Новокузнецк, 2015, издана по проекту Фонда авторской поддержки «Народная книга»), «Адреса» (Белгород, 2017), «Личное дело» (Белгород, 2018). Публикации в альманахах издательства «Союз писателей» (г.Новокузнецк), «Зеленая среда» (г.Санкт-Петербург), в сборниках «Поэт года-2014», «200 поэтов-2014», «24» (г.Москва), в белгородской периодике, выступления с чтением стихов на Белгородском радио, а также – в программе «Аурум» (г. Москва), победитель и призер различных поэтических конкурсов, финалист премии «Поэт года-2014» (Москва), лауреат поэтического конкурса им. И.Григорьева (СПб, 2015); победитель (обладатель Гран-при и первой премии в поэтической номинации) Международного Тютчевского литературного конкурса (Овстуг, 2018 г.).

Осенний вальс

Были стройными, были странными,

были ранними, были ранами,

были юными – станем старыми –

стаям мартовским вопреки.

Будет ширится в лето заново

злато Марьино, синь Иванова,

будут росами и туманами

дали утренние легки.

Много проку ли в летней истине?..

Время осени – литься листьями,

покаяния, евхаристии,

и не хочется лишних слов.

Взгляды поздние вряд ли пристальны,

но заботливей зори мглистые,

и надёжнее стали пристани

наших выверенных углов.

Было вешнее и мятежное,

мимолётное и небрежное,

и, наверное, неизбежное

и горящее, как слюда.

Стало памятью наше прежнее.

Дело осени – обережное.

Стает снежное – станет нежное

пробиваться сквозь холода.

____________________________

Евхаристия – от др.-греч. – «благодарение, благодарность, признательность».

Деды

Когда наполнен тишиною

ваш непробудный снежный час,

война встречается с войною

вокруг – и в нас.

Века грохочут перекличкой.

Шеренгой выцветших бойцов

стоят, не различая лычки,

отцы отцов,

стоят – на том же поле боя.

И видит мёртвый батальон,

что прерван новою войною

их смертный сон,

где вечно молод каждый третий.

И длит родство земных судéб

политый кровью лихолетий

рубежный хлеб.

Не спится воинам отпетым:

сполохи мечутся во мгле.

И вот стоят – немым ответом

живой земле,

сошедшие со старых фото –

тронь – и слетает органза,

и словно вправду смотрит кто-то

глаза в глаза.

3.12.24 г.

ТИХОЕ НЕБО

Есть параллельная реальность,

где даль осенняя тиха.

Как непомерна эта дальность

для утлой краткости стиха

сегодняшнего.

Будто разность

со-бытий, распорядка дней

ничтожит целесообразность

строки нечаянной моей:

её старания излишни —

беги рифмованных слогов —

среди погожего затишья

и безмятежности шагов.

Пусть будет долгий миг покоя,

и синий выполоск небес,

и мимохожество людское,

и дар молчания словес.

17-21.11.24 г.

ВЕТЕР ОСЕНИ

Осень в груды смела листья

старенькой метлой дворника.

Часовым

понедельник выстоял,

чтобы пост передать вторнику.

Ветер губы прижал к трубам

водосточным. Их звук гулок.

И ладони сложил в рупор

обезлюдевший переулок.

Дождь на плечи ронял рифмы.

Их, как плащ, у дверей сброшу.

Нет, не с ног –

он сбивал с ритма,

ветер, тот, что уже в прошлом.

90-е гг. XX века.

НОЧЬ ИСКУССТВ

Над скрипкой – мастер,

с красками – художник:

над временем – невечная рука

колдует.

Но недлительны века

и жизнь.

И не приложишь подорожник.

И только кисть касается слегка

грядущего –

глизалью или лаком,

высвечивая тайные слои,

как отраженье

в блоковском аи:

виденье,

недоступное зевакам,

для будущего слова утаи.

Но хрýпки чудеса,

и кисть, и древо,

и власть прикосновения, и миг,

где мастер,

и ребенок, и старик,

и яблоко, и Бог, Адам и Ева,

и Слово, из которого возник

весь этот мир,

и временный, и вечный,

умноженный

ветвлением колен,

и лицами, глядящими со стен,

и звуками

в коробочке скрипичной,

где третий Рим,

и древний Карфаген,

и право – не достаться

жадным безднам,

храня

среди вселенской пустоты

цвета и звуки, руки и мосты,

Неву и Лабу,

Петербург и Дрезден,

секреты лака,

скрипки и холсты.

ОСЕННЯЯ СКАЗКА

Когда осенние аллеи

дождём смывают яркий грим,

неправда кажется добрее,

как в пересказе

братьев Гримм.

Чтό ворошить первооснову –

тревожить времени канву...

Пусть остаются чуткость слова

и день осенний – наяву,

где память,

выдумкой спасаясь,

ведёт в огонь свои стада

далёких дней,

едва касаясь

минувшей боли и труда.

И, выверяя правду сказкой,

мы станем старше и мудрей,

когда – измотан и неласков –

ноябрь осыплется с ветвей.

К БОГУ

За всё Тебя благодарю:

за эту жизнь и день осенний,

за то, что завтра воскресенье,

за то, что светом Воскресенья

Ты полнишь каждую зарю,

за вековечный дар молитв,

за дым над речкой голубою,

за то, что даже замполит

гляделся в небо перед боем

в снегах под Тулой и Москвой,

в палящей пу́стыни межгорья,

за лунный диск над головой

в часы бессонницы и горя,

за давний северный мороз

и среднерусский

промельк лета,

где строй «белеющих берёз»*

и неподвижная комета**,

за время, ставшее судьбой,

за хрупкость писем

в старой сумке,

за дедов сад

и дом с трубой

на детском

выцветшем рисунке.

За всё Тебя благодарю.

____________

*«...Чету белеющих берёз» – строка из стихотворения М.Ю. Лермонтова «Родина».

**Комета Хейла-Боппа была видна невооруженным глазом с конца мая 1996 года по сентябрь 1997 года.

ДЕРЖИСЬ ЗА НЕБО, ПРАВИЛА И ПОРУЧНИ...

Держись за небо, правила и поручни,

за этот утлый, угловатый кров,

когда подступит к горлу чувство горечи

дождя, рябины, дней и вечеров.

Держись за почерк и воспоминания

о чём-то давнем, вешнем и простом,

за чьё-то утро, звонкое и раннее,

за синий мост и реку под мостом,

за тот покой, где долго пахнут лилии

в часовне

и не страшно у камней,

где остаются даты и фамилии,

и не решить – отсюда, – что важней,

за власть дороги – гнёт и отпущение,

за повод оправдать усталость ног,

за постоянство точки возвращения,

надёжной, как предлог и эпилог,

за бесконечность времени и родины –

невечности житейской вопреки,

за отчий дом и чёрную смородину,

зачерпнутую жадно в две руки.

Держись – мы этой малостью спасаемся –

за данность веры в Сына и Отца,

за эту высь, с которой мы смиряемся,

навеки не смирившись до конца.

АВГУСТОВСКАЯ СИМФОНИЯ, ИЛИ СИМФОНИЯ ПРИ СВЕЧАХ

Как дни летят...

Так музыка уходит

со сцены за последним скрипачом,

и звёзды выгорают в небосводе,

и слово остаётся ни при чём –

как лист, уже готовое сорваться,

не находя опоры и руки.

И сумраки рассветные дымятся

хрустальности вчерашней вопреки.

Когда ещё так остро и так чутко

усвоится деление на два

безмерности, предчувствий и рассудка,

и августовской мены естества:

сомненьем разрешается бесспорность,

помедлит на витке круговорот,

и слов неубедительная сорность

проступит очевидностью темнот.

Сгоранью свеч и свету неподвластный,

скрипач уже выходит из дверей

в мир тишины – большой и непричастной

ни к музыке, ни к осени моей.

____________________________________________________

* Симфония Й. Гайдна №45 ("фа-диез минор") известна

как "Прощальная симфония" или "Симфония при свечах".

Она исполняется при свечах. В ходе исполнения музыканты

один за другим покидают сцену и гасят свои свечи.

КАТЕРИНА

Зарастает кладбище в Медвёдках*,

забывая мёртвых и живых,

только давних августов оплётка

остаётся в кольцах стволовых.

Ни двора, ни дочери, ни сына –

время – исполнительнейший тать:

не сердись, прабабка Катерина,

мне тебя теперь не отыскать.

Спи под Небом, русская мадонна.

Буйством трав взойдёт земная новь.

Между берегов Оки и Дона

растворилась Донушкина кровь.

Сколько жизней минуло и вёсен,

сколько листьев осень намела

там, среди кустарника и сосен,

где когда-то церковка была:

август, неприкаянный, дворняжный,

бродит здесь, не ведая о том,

как на свете свиделись однажды

девочка и память под крестом.

____________________________________________

* Большие Медведки (Медвёдки, как говорили

моя бабушка и её родня) – село, а ныне – деревня

в Ефремовском районе Тульской области.

МУЗЫКА

Найди ей место около огня

в холодный день, в затерянном жилище...

Да много ль надо страннице и нищей? –

ни яблок, ни полцарства, ни коня.

Найди ей место около души –

погоревать о выдуманной боли:

она нема, когда живое горе

ворует слух и властвует в глуши.

Найди ей место около судьбы

и в детском сне о том, что может статься.

Но вольно птицам петь и разлетаться

и улетать в осенние клубы.

Найди ей место около меня,

хоть я не верю в тройственность союза,

где так обманны музыка и муза –

две странницы, присевших у огня.

ПРЕОБРАЖЕНИЕ

Ещё жива листва и пахнет липою,

но клён вот-вот окрасит паруса

и Августовским кормщиком Агриппою,

как в море, устремится в небеса,

солёные – до самой первой наледи

и дымки фимиама – по утрам,

когда запахнет горечью и памятью

и старость зачастит по докторам.

Полынь и миро – знаки мироздания,

где день вчерашний попран и воспет.

В ольфакторно зависимом сознании

слова имеют запах, а не цвет,

как детство, астры, корочки букварные,

как первый поцелуй, и первый гроб,

и лилии буфета антикварного,

и сахарность арбузная – взахлёб.

Нетрудно жизнь раскладывать на запахи,

когда в окно вплывает высота –

ещё непостижимым, словно заповедь,

преображеньем летнего листа.

Нетрудно жить – шагами и ступенями, –

храни свою музЫку, крысолов, –

когда спасают запахи осенние

и жёлтый клён, и дудочка, и кров.

* * *

Живут на земле человек и слепая собака,

как Бог и старушка, а может быть, Бог и дитя.

Ушедшей весной и теперь, и полгода спустя

их век неразрывен и в этом почти одинаков.

Как мальчик над розой – в привычной заботе полива,

как вечность и время, соседствуют оба в тиши,

чтоб этим родством оправдать бесконечность души

и всё, что на свете сегодня действительно живо.

Несходны – всего – разделением света и мрака,

а впрочем, и в этом однажды сойдутся во мгле,

но это потом, а пока на весёлой земле

неспешно живут человек и слепая собака.

УТРО ОСЕНИ

Несмотря на летнюю жару,

подкрадётся осень незаметно,

притворится

клёном,

птицей,

ветром,

солнцем, запоздавшим поутру.

Вот и всё: рубежье позади.

Расставанье сбивчиво и скоро –

так среди пустого разговора

женщина шепнёт: "Не уходи"...

Долгий выдох, ломкая листва,

простота напутственного взгляда...

Это просто осень. И не надо

никому подыскивать слова.

МАРТОВСКИЙ ДОЖДЬ

Дожди весною – экая досада...

Приветствую второе "мартобря"*.

Оттаявшую память листопада

разоблачает поздняя заря,

как будто проступают в мемуарах

былых времён туманные черты.

И ты идёшь – по строчкам тротуаров,

соединивших листья и листы.

Ветшает небо от таких нагрузок.

Но там, где небеса занемогли,

слова легки, и невесомость музык

плывет над влажной тяжестью земли, –

туда – насквозь – и, кажется, без цели, –

где сам – у бесконечности – взаймы,

чтоб оказаться где-нибудь в апреле,

на пятом повороте от зимы.

_________________________________________________________

*Впервые использовано в форме "мартобря 86 числа" Н.В. Гоголем

в "Записках сумасшедшего", в 1976 г. – И. Бродским

в стихотворении "Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря..."

25 МАРТА

А после остаётся тишина –

так слово "смерть" меняет наши лица –

затем, чтоб на бегу остановиться –

и осознать, и вздрогнуть: вот она –

здесь, где под небом, дальним, не моим,

легли на снег ненужные игрушки.

И тишина гремит, как залп из пушки,

как детский голос: "Мама, мы горим".

А дальше – вечность. Дальше – тишина.

И чёрный снег. И краткость протокола.

И списки на дверях соседней школы,

как на могилах – братских – имена.

МАРТОВСКИЙ ЭСКИЗ

Где осень – отражение лица,

там вёсны ощутимей и дороже.

А мы с тобою – двое из ларца:

смотри, как не похожи и похожи, –

моя "никто", живущая в строке,

в ночной ладони – мотыльковым эльфом,

моё – чужое – имя на листке,

прохожая, увиденная мельком.

Но только для тебя приберегу

ночей непредсказуемые бредни...

А ветер кувыркается в снегу –

абсурдном, лишнем, мартовском, последнем.

SUGGESTIO

Никто не знает завтрашнего дня,

так будем же сегодня беспечальны –

стожизненны, исходны, изначальны, –

держатели вселенского огня,

лишённые провидческих бремён,

и тем уже и вечны, и свободны.

Здесь промысел и смысл не изменён,

и отступает случай благородно,

и нерушимым кажется покой –

не тот, что немотою отзовётся,

но тот, где свет очнётся и начнётся

в окне – неугасимый, голубой,

где август, чередуя день за днём

плодов и одеяний разноцветье,

нетленен – через год, через столетье

и в счАстливом неведенье моём.

НОЯБРЬ

Календарь уже ощущает время.

Опадает купол небесной выси.

Проникая в тайну твоей вечери,

дождь и снег сойдутся на компромиссе.

Фонаря устойчивое соседство

обретает к ночи черты союза.

Не хандра, но всё-таки самоедство

вызывает на дом хмельную музу,

что уходит в сумрак зари осенней –

из боязни выглядеть слишком старо.

Разорённый клён угловатой тенью

нарушает графику тротуара.

Новым утром –

дворничьим и собачьим –

провода уже обнимает холод.

И окном светлеющим обозначен

век, что на две части

уже

расколот.

ЛОВЕЦ СЛОВ

Что ты делаешь?

Я собираю слова,

как цветы или ягоды в поле,

или – уток своих собирает Нева,

а потом отпускает на волю:

улетайте и вновь возвращайтесь сюда,

на страницу, на белую снежность:

подо льдом остаётся живою вода,

не скудеет её обережность.

Так обманчива ночи моей тишина,

где и сон в уговоре со словом.

Что ты делаешь?

Я поднимаю со дна

свой садок с предрассветным уловом,

чтобы юркую молодь – худУ и острУ –

эти рваные строчки – на белом –

зачерпнуть, зачеркнуть, растерять поутру –

и забыть, и смириться с пробелом.

Будут снова трудиться снега и дожди

над рекою, над городом, полем...

Подожди меня, ночь, до стихов – подожди:

я приду, как безропотный голем,

и сойдутся, и снова закружат слова

стаей уток над зимней Невою.

И забрезжит строка, и прольётся – жива,

словно праздное утро седьмое.

РОЖДЕСТВЕНСКИЕ СНЕГА

Мы пряные травы зимы,

мы память ушедшего лета,

мы звёзды, волхвы и холмы,

и пламя зари Назарета, –

вобравшие запах небес,

опавших росой и дождями,

драже, "Барбарис" – на развес –

и дальше – по кругу – горстями.

Мы – облако – в детской руке –

морозного жаркого пара,

мы в каждом летящем снежке

и в маленьком счастье – задаром.

Согрейся, гуляка и плут,

сегодня – весёлое дело:

снега затяжные идут

и делают чёрное – белым,

и праздничны город и лес,

как хлеб на льняных полотенцах,

как будто Спаситель воскрес –

и снова явился младенцем.

СТАРОЕ ФОТО

Ушедший век придумывает город,

и медленную улицу, и дом,

но лица получаются с трудом,

а может быть, художник так немолод,

что эти кисти, краски – только повод

поговорить о чём-нибудь другом,

далёком столь, что кажется небывшим

не схваченное памятью лицо,

а город фонарями взят в кольцо,

и время убегает серой мышью

под дедово последнее крыльцо.

ЗИМЫ И ВЁСНЫ

"Ель, моя ель – уходящий олень..."

Б. Окуджава

Вот так и жизнь пройдёт, как Новый год,

как отцветут рождественские ели.

Ах, если б можно было, в самом деле,

жить на земле без боли и невзгод...

Но бесконечна летопись войны

надменных слов, разъявших чьи-то души, –

когда они всё скаредней и суше –

и вот уже до точки сочтены.

И не пустеет жертвенный алтарь,

и посреди недлительного пира

косноязычен мир, как слог Шекспира,

где переводчик ставит на словарь.

Два неповинных взгляда – две вины,

и чья-то невозможность оглянуться...

И наши вёсны тоже не вернутся,

как двое, не пришедшие с войны.

28 января

В старости главное – пережить зиму.

Утром – до ближнего магазина,

благо, дорога известна до

каждой неровности на асфальте.

Дворник на удивленье молод.

Улица предощущает холод,

но ни к чему обновлять пальто:

здесь не Милан в изразцовой смальте,

где и старухи ещё «ого!»...

Гладить собаку, читать Гюго

у гобелена в каморке Карло,

в Карловых Варах, а впрочем, Нарва

тоже сгодится, когда зима:

смахивать лица, менять дома

и оставлять за порогом время,

в странном созвучии «Ревель – ревень»

распознавать переливы вод…

Посуху – это почти что вброд,

если родился среди евреев.

Ночь промелькнула, как интермеццо.

Жизни не хватит и ста Венеций –

смерть по запросам куда скромней.

Скован предзимьем бессильный хорос,

долгое слово ворует голос

в полуиспуге коротких дней.

Где-то январь – незнакомым бродом –

белой рекою, большим народом –

там, на неведомом берегу, –

в час, где следами – в сухом снегу –

здесь – наступление воскресенья.

Тут не проходишь в твоём осеннем –

снег прогнозируют к четвергу.

* * *

В тот час, когда над городом зажгутся фонарные звёзды

и девочки с кукольными лицами сядут в трамваи,

ты вспомнишь – и сейчас же вдруг подумаешь: «Поздно…»,

А если и не поздно, и возможно, то нужно едва ли.

Постой, где красный глаз, запоздав, не сменился зелёным –

на тормозе нога, и оттого чуть спокойнее в сердце.

Быть может, это лучше, что не всё начинается снова,

и вечер без тебя всё равно не минорнее терций.

* * *

В час гостей и вечернего дыма,

под мерцанием выцветших звёзд

обрываются вёснами зимы

и уходят на Княжий Погост:

за две тысячи дней-километров,

разделивших «сейчас» и «тогда»,

провожаю февральские ветры,

как недвижный вокзал – поезда –

в ту страну, где весёлой и юной

я кормила удачу из рук,

где в разорванных дружбах,

как в струнах,

всё ещё сохраняется звук.

Високосный апрель

Опустевшие улицы.

Город минует весну.

Растекается время по дням,

близнецово похожим.

Это словно во сне, где не спим,

но проснуться не можем.

И весна достается

безвыходно-вязкому сну.

Одинокие стаи кружат

над апрелем моим

и глядят с высоты в пустоту

площадей и кварталов... –

неудачная пьеса,

где автор подпишется «Алов»,

чтобы сжечь через год,

и забыть,

и сменить псевдоним.

Словно «после» и «до»

разломили мой век пополам.

Так, наверное, старость

внезапно меняет походку.

Високосная сеть

накренила Харонову лодку

в перевернутый мир,

достающийся долгим ветрам.

* * *

Внутри старухи девочка живёт

и радуется вешнему рассвету,

как будто впереди – большое лето,

беспечное, как ветер и полёт.

И ночью, в промежутке полусна,

не ощущая возраста иного,

она сама себя находит снова,

как рыбу – хитроумная блесна.

Внутри старухи девочка жива,

хотя её уже никто не видит –

так прячут жемчуг раковины мидий

и берегутся в скрынях кружева.

Не разглядеть её со стороны,

но девочка невидимо прекрасна –

и снова жизнь со смертью не согласна,

и в новый день глаза устремлены.

Внутри старухи – сердце – на двоих.

Придёт пора и с этим примириться,

когда в одном лице сойдутся лица

всех фотографий выцветших моих,

где нежных вёсен утренняя плоть

и летних полдней бархатная мята...

Но зеркала глядят подслеповато,

не в силах очевидность побороть.

Горсткин мост

Как мотыльки, летят на жёлтый свет

скупые дни в осеннем ежегодье –

туда, где то ли чудью, то ли водью –

из глубины давно ушедших лет –

чужая память смотрит из окна –

по-старчески тепло и белоглазо.

И если ты заметишь, то не сразу,

как изменились в окнах времена.

Ты там бывал, а чудится, что – нет:

казаться сном – достоинство тумана,

когда ноябрь, и мόросно, и рано, –

и сам себе как будто смотришь вслед.

Там небу не хватает высоты

и всё равно, куда, откуда, с кем вы,

а корень «ва» роднит Неву и Емву

и размыкает руки и мосты.

Но плоть времён – бесчувственная плоть,

сырой туман, плутающий дворами,

где чей-то свет дрожит в оконной раме,

чужой и дальний, словно чудь и водь.

* * *

Завитками греческой буквы

лягут волны дальних морей,

тетивой горчайшего лука

обернётся гнёт словарей

беглецу родного наречья –

укроти его, задержи

у границ тоски человечьей –

там, где строчка точит ножи –

надрезать чернильные смыслы,

остриём вонзаться во тьму,

чтобы путать лица и числа

и уже не знать, почему –

там, где ночь, как tabula rasa,

и высоты – в айсбергах туч, –

уходить из этого часа,

запирая землю на ключ.

* * *

Звенящих монет горсть

в руке – не к добру снится.

Прощайте, чужой гость,

зачёркнутая страница,

чернеющая дыра

открытой двери – в пропасть,

и смелость моя – вчера,

и нынче – моя робость,

бессонных ночей страх,

рассветов глухих сети...

Вы – дом на семи ветрах,

а я не люблю ветер.

Звукозапись

Сохрани мою речь навсегда…

О. Мандельштам

Сохрани мою речь –

не доверить живое бумаге:

будет голос –

не мой –

у бумаги моё отнимать.

Сохрани мою речь,

будто скальда – варяжские саги,

как чертами лица продолжается в дочери мать.

Сохрани мою речь,

словно камень – зарубки и руны, –

это будет верней, потому что горят письмена.

Позабудут листы, что была я живою и юной, –

сохрани мою речь –

и тобою спасётся она.

Сохрани мою речь:

я однажды совсем постарею

и тогда – на краю, – позабросив земные дела, –

я на миг оглянусь – и пойду по осенней аллее,

и пойму, что всегда

только речью

на свете

была.

Колокольчик

Долго шли – зноем и морозами.

Всё снесли – и остались вольными.

А. Башлачёв

Меж колосьев ржаных, полновесных и хлебосольных,

предвещающих время плодов, что кругло и сыто,

сорняком бесполезным – из племени колокольных, –

занесённый – по случаю – ветром в людское жито,

станет в поле цветок, заведёт он себе кручину,

лепестками лаская росу и коровье вымя.

Но пройдут мимоходом все женщины, все мужчины,

потому что цветок не сумеет идти за ними.

Только голос его растворится в порывах ветра –

меж колосьев ржаных, посреди золотого поля,

где хранит хлебороба до вечных веков Деметра

и в сырой борозде прорастает его неволя,

где уронит свои лепестки – да и что ж, не жалко, –

станет в поле травой, остернится к седому сроку:

что разлука ему, что дождливая перепалка –

далеко до весны и до прошлой уже – далёко.

А взметнётся коса – не побрезгует: злачно, сорно, –

но у песни иной эпилог – запевай сначала.

Значит, нет у цветка немоты, и разлука спорна,

если правда его колокольно в полях звучала.

И когда он пойдёт по земле перекатной былью,

навсегда оставляя за краем своё острожье,

меж осенних полей – там, где ветер встаёт на крылья,

будет эхо лететь по дорогам и бездорожью.

Листопад

Тела износятся – останется душа.

Так платья старые роняют рощи.

И осень, кажется, всего лишь росчерк

карандаша.

В порыве ветра грузно кружится листва,

и лишь края резной ладони влажной

сухи и хрупки, как цветок бумажный,

как те слова,

в которых память притворяется чужой –

так странен вкус и запах иноземья;

и пьёт октябрь беспамятное зелье,

чтоб стать межой –

разъединить, разоблачая суть и даль,

и в очевидности погодной перемены

промокших улиц лиственная пена –

почти хрусталь,

кристалл магический – надёжней, чем спирит:

в такую пору постижимы души,

и даже ложь, покоя не нарушив,

благоволит.

* * *

Между жизнью и смертью – век,

между светом и тьмою – миг,

связка писем, чужой дневник,

давний ветер и новый снег.

Измеряют года круги,

вымеряя пространство дел.

Этот город и вправду бел,

даже если вокруг – ни зги.

А в какой-то цветной дали,

где темнеет часам к шести,

прерывают свои пути

океанские корабли,

и, качая в ладонях вод

камни мокнущих площадей,

хитрый вечер, что тот халдей,

зазывает к себе народ.

Так, наверно, в любой январь,

в долгий месяц чужих гостей,

обнулением новостей

утешается календарь.

Только где-то на рубеже

ваших ливней и наших вьюг

обозначится час разлук,

недоступный для слов уже.

Но, проросшие, как трава,

через время другой строки,

осязаемы и близки,

все несказанные слова,

превращая в бумажный хлам

многоточия дневника,

новым снегом приходят к нам

из высокого далека.

* * *

Иные дни хорошо пробовать на вкус,

а иные – на ощупь.

Рэй Брэдбери, «Вино из одуванчиков»

Миры постигают на ощупь –

руками – как выпот и росчерк,

как воду и хлеб, как подарок.

Вот только бы мысли – попроще б –

и твердь под ногами – поплоще,

и будущий путь – без помарок.

Душа и глаза – близоруки,

обманчивы запахи, звуки,

как чувство чужое полночное,

как память – вдали и в разлуке,

и рыжего клоуна трюки,

и прочее, прочее, прочее…

Свой Икстлан творит Кастанеда.

И может быть, это победа,

что строки ночами не ропщут.

И хочется мягкости пледа,

и хрупкости снежного слéда,

и мира – руками – на ощупь.

На 79-летие И. Бродского

Становлюсь похожей на Бродского –

не в стихах – полнею, брюзжу,

ипохондрить стала к дождю

и боюсь удела сиротского –

вот всего-то нас и роднит:

ни теперь не больше, ни ранее.

Будто свечное догорание –

выгорания внешний вид.

Там – Венеции глинозём,

здесь лежат поля чернозёмные –

с этой тяжестью неподъёмною.

Так на двух концах и живём –

два ровесника по летам,

только Вам теперь – молодеется,

Вам – величиться, мне – надеяться,

угождать листве и листам.

Тёплой жизни тонкая ткань

в мае кажется бесконечною,

как бессмертится Ваше – вечное.

И сирень. И ещё – герань.

Ноябрь в Петербурге

Ноябрь, потёкшее окно,

супрематические своды,

где по закону бутерброда

высоты падают на дно

и возвышают серость луж,

почти не попранных ногами.

И клин крикливых оригами –

небесный знак простуд и стуж.

Но очертанья прошлых лет

ясней, и каются панурги.

Кто в эту пору не поэт

в Москве, а паче – в Петербурге?..

Есть в мире повод для поэтов,

когда причины не найдём.

Вот он идёт, скупым дождём

отгородившись от приветов,

и, отражению в окне

предпочитая неустройство,

не вызывает беспокойства

ни в ком, когда наедине

с самим собой – двойник, фантом,

ничей не родственник, не фатум,

бредёт бескрайне виноватым

в беспечно одинокий дом,

где на неприбранном столе

перемешались дни и ночи,

где он то плачет, то хохочет,

как поздний гость навеселе.

Обнажённые слова

Кромсать себя, лаская рёбра фраз,

преодолев пустое любопытство, –

как тело или душу – напоказ,

и неизвестно, кто – кого из нас –

в исподний час осудит за бесстыдство.

Так в руслах рек расходится шуга,

пророчествуя будущностью мая,

и прозревает утренняя мга,

когда слова разденешь донага,

их прежний смысл почти не узнавая.

Здесь невозможно – вскользь и по верхам,

не уберечься – экая досада…

Пусть копит смех ветхозаветный Хам –

здесь нет одежд и глянца амальгам –

а что ещё душе от тела надо? –

из глубины, со дна сознанья взмыв

проснувшейся, немой, голодной рыбой, –

наесться слов; судьбу перекроив,

отвоевать у правды новый миф

и Галатею выкупить у глыбы.

Осеннее равноденствие

Стансы

Время крутится, вертится, мается,

вековая супряжится* нить,

только поздний кузнечик старается

уходящее лето продлить

и стрекочет на тропке неубранной,

точно плёнка немого кино.

Кем мы были: татарами, уграми… –

да не всё ли на свете равно?.. –

от начал, но особенно – осенью,

утвердившей незначимость лиц

в расставаньях – до завтра ли, вовсе ли –

до невстречи, до будущих птиц…

Осень – странное время прощания

с тем, что в мире живёт без имён –

под предлогом единоначалия

пустоты и желтеющих крон.

Задержись бабьим летом, кузнечиком,

теплотой обними, уходя, –

нам с тобою делить больше нечего,

кроме ветра и стука дождя,

где в нахлынувшей хмурости-хмарости

примирения нам не найти:

так о смерти не хочется – в старости,

а у юности – жизнь не в чести.

Но случается в мире межвременье –

там, где осень легла на излом,

словно мы – одного роду-племени

с юной птицей и старым стволом,

где сошлись времена разноликие

в равновесии света и мглы –

прочным сплавом из меди и никеля –

единя небеса и стволы,

и летящего клина отзывчивость,

где печаль на минуту свела

и весенней прохлады забывчивость,

и осеннюю память тепла.

______________

* Супряжиться – от «супрядки», «супряжка» – северн., новг. и др. «собрание девушек, женщин, на котором они занимались прядением, вязанием и т.п.».

Петербургская осень

Дожди и снег: сожительство – не в лад,

но небеса грешат водосмешеньем.

А мы стоим, как тёмные мишени,

под небом – ни вперёд и ни назад.

Продрогший день безрадостен и хвор,

слова темнее строк обэриута,

и слишком долго тянется минута,

как будто ждёшь зелёный светофор.

В такую пору – трудно – ни о чём,

и встреча ни к чему, и день – насмарку,

но можно перечитывать Ремарка

и ни к кому не припадать плечом.

Поговори со стеной

Обращаюсь к стене,

в темноте напряжённо дыша…

И. Бродский

Поговори со стеной,

но не там, где шумит Ершалáим,

где усмиряется плач

и становится легче от слёз.

Поговори со стеной, –

обезличен и неузнаваем, –

данности переиначь,

чтобы – вразброд и вразброс.

Поговори со стеной –

это может быть важным и нужным –

в стену упрись и смотри,

как незрячий, и всё же – насквозь:

мёртвой, но словно – живой,

этой каменной плоти остýжной, –

всё, что копилось внутри,

будто бы пόд ноги – брось.

Это надёжней зеркал

и вернее звучащих ответов,

время распутывать сеть –

никого между мною и мной.

Будущность – будто вокзал,

и уже прохожу по билету,

только бы надо успеть

поговорить со стеной.

Полёт шмеля

Как замыкание в сети –

ни звука внешнего, ни света:

забыться, спрятаться, уйти –

и находить себя при этом,

как шмель – над чашею цветка –

гудит, не замечая гула.

А правда с ложью так близка,

как будто правда – обманула,

и горек мёд, и сладок яд,

когда рванёшься бестолково

на этот праздный аромат

едва угаданного слова –

безумный выкрест, неофит,

покорный новому уставу.

И только музыка гудит

во всю шмелиную октаву.

И кружат, словно карусель,

соединяя слог и ноту,

цветок, и музыка, и шмель,

и между ними – что-то. Что-то...

Пророк

Поэт, не спрашивай пророка

(к чему тебе его виденья?) –

пусть льётся свет из поздних окон,

и жизнь случится – ненароком,

как неизбежность пробужденья.

Плати своей привычной данью –

дерзай, пока не полыхнули

на языке – в неясном гуле –

твои слова, как содроганье

небес далёкого июля.

Слова увековечат имя,

но слово – только перифразис

души –

зашкафный космос, фазис:

в твоём листе – твоя пустыня

и твой отшельничий оазис.

Не обойтись необходимым,

но оправдаться больше нечем

за праздный труд и долгий вечер,

где шестикрылым серафимом

коснётся губ дыханье речи.

Скиталец

Нечто вроде фантазии

Увидеть Ниццу, родиться в Вене,

пожить австрийским пенсионером...

Не то чтоб возраст осенней лени

к лицу кофейням и тихим скверам,

не то чтоб небо в чужом закате

хандру и сырость лишало силы,

не то чтоб место твоей кровати

важнее места твоей могилы...

А впрочем, что нам, коль все мы – гости,

чьим – мимоходом – уловлен глазом,

где перекрестье, как перехлёстье:

никем не узнан, ничем не связан,

где неизбывна печать изгоя –

в полуулыбке на давнем фото,

как будто чьё-то лицо – другое –

напоминает тебе кого-то.

И – по рожденью – почти острожна

в том, что отечеств не выбираем,

услышь, как вечер пустопорожний

в осенней Вене звенит трамваем,

помешкай – тенью на парапете –

чужому камню почти знакома...

Но поздно телу менять столетье,

пространство речи и номер дома.

Сухарница

В сухарнице, как мышь, копается анапест…

Б. Пастернак, «Пиры»

Бесправен звук во власти расстояний:

чем дальше даль, тем гуще полумгла.

А может, и не надо оснований

для тайны фраз, где музыка была:

как зимний лес – безлюден и разлапист, –

темнело за словами торжество,

когда под копошащийся анапест

слетало сердце на руку его.

На этот пир идут как будто в гости.

И всё равно, что там никто не ждёт,

и только слово – в руку – острой остью –

тому, кто эти ноты соберёт.

Куда-то вдаль давно умчались дрожки,

а память у разлуки не в чести,

и вытряхнуты скатерти-дорожки –

до крошки, до последнего «прости».

Но тем ясней казалось, чем туманней,

и суть была огромна и кругла,

когда туда, на грань непониманий,

стекала речь. А музыка – была.

Остывают вечерние думы,

равнодушен к ответу вопрос –

соплеменника блоковских гуннов

январи пробуждают от грёз.

И качнётся бездонная чаша

переполненных снегом небес,

заметая прошедшее наше

и за далью угаданный лес…

Полагаясь на время и случай,

говори, тишина, говори,

отголосками белых созвучий

оглушая меня до зари.

Обретение слов, об-реченье,

и как будто свивается нить,

но в сухарнице сохнет печенье,

и анапест в неё не вместить.

И теряются строк вереницы,

чтоб наутро уйти налегке,

искупая пустую страницу

старой сказкой о спящем сурке.

Харбин

Памяти русской художницы

В. Е. Кузнецовой-Кичигиной

Датам твоих именин

быть не в ладу с адресами:

в утренний вешний Харбин

мчатся сибирские сани –

облаком – в девичьем сне,

в мареве долгого века –

сквозь отраженье в окне

и акварельную реку.

Годы пронзают насквозь –

что им вода акварели?

Время мотает на ось

новую пряжу апреля.

Странных эпох ураган

небо бумажное застил

в мире, где твой Джезказган

лжёт нарисованным счастьем.

Ляжет дорога враздвой,

к сроку уляжется заметь:

кто-то разводит водой

краску с названием «память».

Утро мудрее утрат –

видишь: далёкая джонка

плавится, как шоколад

тает во рту у ребёнка.

* * *

Эти рваные облаки –

неб клочьё.

Это словом и обликом –

прочь, в ничьё

попадание όково –

мимо глаз,

это смутное «около»

тёмных фраз.

Городским щебетанием –

птичий плебс,

и касанием тканевым –

шторный репс,

и глухое созвучие –

«штор» и «шторм»,

и почти своеручие

словоформ.

Сводит скулы оскомина

вязких снов

и безверие Фόмино –

к правдам слов.

И впивается – точкою:

в руку – ость,

и – одной оболочкою,

словно гость,

навещающий дальнего, –

пуст словарь,

точно вечность реальнее,

чем февраль.

* * *

Это осень – рванувшим клапаном,

неотвязная – следом в след,

чтобы ночью маридом* ламповым

выбираться сюда – на свет,

где строка чуть хмельною гостьею

постучится – и ногу в дверь:

и как будто немного сноснее

неизбежность земных потерь.

Чтό погода ей с непогодою

в это время плодов и тщет?

На кладбѝщах, за огородами

тяжелеет бузинный цвет,

и чернее висит полночное,

ядовит световой проём:

пропитай этой краской сочною

всё, что стало прошедшим днём.

Но, смеясь над ночными буками,

настоящее кликнет: «Эй!», –

и как будто бы нас застукали,

как целующихся детей.

___

* Марид – мифологический персонаж в арабских преданиях, разновидность джиннов, предстаёт в виде летучего эфирного вещества или человекоподобного существа. Нередко мариды становятся узниками определённых предметов, например, кольца, лампы.

* * *

Я ещё не сказала такого слόва,

за которым Сократ выпивает яду,

за которым уже говорить не надо –

нет, не всуе, а на листе,

потому что ещё не те

и слова, и листы, и листва из сада.

Ухожу – и сюда возвращаюсь снова, –

где стрехой нависает времён громада,

где столетняя правда живёт без света,

где давно завершилось чужое лето,

и потешная ночь достаёт словá,

точно козыри – шулер – из рукава.

Но безмолвствует Рим, и молчит Эллада –

имена кораблей застилает смог.

И почти недоверчиво из оклада

смотрит вечность, и хочется листопада,

и усталой руке почему-то надо, –

словно это обет, целибат, зарок, –

в оправдание ночи немного строк.

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь,

Бог объяснит мне, что такое турбулентность.
— Вернер Гейзенберг

Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Стояли звери около двери,

В них стреляли, они умирали...

Стихи очень маленького мальчика

Все материалы размещенные на сайте принадлежат их владельцам. При копировании материалов ссылка на источник обязательна! Администрация не несет ответственности за нарушения авторских прав, все материалы содержатся на сторонних ресурсах, все ссылки скрыты.