Schokn / ЩЕкн

КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон

КОНСТАНТИН УВАРОВ

Константин Уваров (р. 1969) — российский поэт, прозаик, переводчик, панк-философ, самизатовский журналист (журналы «УР Лайт», «КонтрКультУр'а»), редактор и издатель журнала «Палево», по мнению рок-энциклопедии «Золотое подполье», входившего в «десятку» лучших «фэнзинов» СССР, отец-основатель свердловской группы «Смысловые галлюцинации». Родился в Свердловске. В детские годы — вундеркинд. Закончил физико-математический факультет Уральского университета (кафедра алгебры и дискретной математики) в 1990 году. Принимал активное и заметное участие в жизни свердловского андерграунда 80- годов (в частности, в деятельности неформального объединения «Станция Вольных почт» («Ленина, 11») и одноимённой художественной выставки.

* * *

 

Пусто в городе. Без базара

Поздно уже. Оборачиваются многие.

По улице идет Константин Уваров.

Это – уже патология.

Все стороны раздвигаются независимыми домами,

Переулки приобретают некоммерческий вид.

У Константина Уварова отключается память:

Он размашист, нелеп и небрит.

Солнце светит свысока и сбоку:

Оно уверено в завтрашнем дне.

Воздух разрумянился. Константину плохо:

Сейчас он предпочел бы снег.

На его туловище ретранслируется жизнь,

Абстинентный синдром атонален и самодоволен,

Но Константин проклинает тоталитарный режим,

И правительство не приостанавливает действие алкоголя.

Константин подходит к женщине, чтобы поцеловать,

Но незнакомая женщина – плохой собеседник;

А в Стране Константина раскалывается голова

Легко и просто, как орех в соседних.

Константин Уваров надеется сдуру,

Но его враги улыбаются скупо:

Господь Бог уже настраивает аппаратуру

Задумчиво, как начинающая рок-группа.

Какие-то ребятки достают ножи.

«Ну что там у вас, всё?» – кричит Господь хмуро им.

Вот он морщится сильнее и сильнее дрожит,

Доводя свою мощность до предельного уровня.

Следующий кадр: в памяти провал...

Но кто там вылазит в рубашке клетчатой —

Вот в чем вопрос: на месте ли голова.

Но вопрос в голове, а ее место засекречено.

 

 

 

 

Монолог троянского коня

 

(Совесть нападающего после одиннадцатиметрового удара)

 

Под грудью его волосатой сердце рвалося на части.

Гомер – Вересаев

 

Майн Шлиманн! Ты ищешь за Трою? Пустое, поверь мне.

Нескоро найдешь, коль закладывать начал за галстук.

Спроси у меня. Я-то знаю... Тут греки намедни

Просили ответить, и очень, но я отказался.

В историю кружки не выльешь историю пива.

История Трои по горло наелась и, кстати,

Удержит любую осаду. По личным мотивам

Елена мертва, а с истории этого хватит.

Нашелся же лекарь – застенчивый был, бородатый...

Все гладил меня и учил вычислению суммы...

А я ему – нá про Елену – мол, жили когда-то,

Потом разбежались... Сплошное вранье, ты не думай.

А тут уж народу нашло – всё цари или принцы,

Пьянющие – то им дыра, то им пагубный климат...

Елену увидели. Звали гулять и жениться.

Сначала дрались, а потом воевали, мой Шлиманн!

Он сам перегрелся – мол, все перетрет, только где там —

Как начал втирать им – а там же сплошные герои...

Сперва извинялся, потом оказался поэтом.

Поэтом, Майн Шлиманн, Гомером. Ты в курсе за Трою?

Стояла осада. Елена! Я бил ей на жалость.

Античное дело, я думал, – бывало, любили,

Так долго, что вплоть до кентавров... Она отказалась —

Мол, лошадь и лошадь. Елена – тяжелое имя.

Шли годы. Сюжет развивался. Осада держалась.

Гомер – занимался со мной культуризмом порою;

И как-то с утра, сознавая, что делает гадость,

Сказал мне смущенно: «Братишка, давай это... Трою...»

Елена смотрела в упор. Я стоял на асфальте.

Елена ждала – мол, любила когда-то, – да что там...

Гомер суетился и плакал. Все ждали пенальти.

И шел я одиннадцать метров к троянским воротам...

Повозкой назойливой сзади поехало время,

И тысячи скрéщенных звезд поднялись на колени.

Мой голос влюбленный! Ты был беззащитен и светел.

Мои бессистемные руки пытались ответить.

Под кожею билось тяжелое имя чужое;

Троянцы из Трои сбегали по двое-по трое.

Троянцев ловили, и били, и били по яйцам.

С отбитыми яйцами быстро погибли троянцы.

Войска выносили квартиры и пили сухое.

Елена боялась солдат: десять лет как в походе.

Парис притаился под деревом, аки масленок.

Елена теряла значенье. Запахло паленым.

Теряя контроль над собой и теряя надежду,

Елена прикинула риск. Повернулась. Пыталась

На глаз оценить мою преданность. Скалилась нежно.

Я ржал истерично. Теперь я показывал фаллос.

Она, пожимая плечами, скривила ебальце,

И я ей в лицо истекал своей спермой хорошей.

И птицы на небе разжали холодные пальцы,

И птицы на небе заржали в кривые ладоши.

...Записывай, Шлиманн. Лет тридцать. Жената. Еврейка

Скорее всего. Но царица – держаться умела.

А я не царица... Пиши – по утряне ефрейтор

Чего-то порылся, и – надо же – бросил мне тело.

Я шел через поле и имя тяжелое вором

Нашел и тащил, и глодал, и безокою птицей

Клевал и копытил его близорукое горло —

Как стая милиций, моих закадычных милиций...

Которая печь будет печь этот лакомый запах?

Когда это имя заведомо выпадет на пол?

Спина прохудилась тогда-то, причем он впивался —

Холодный трезубец его растопыренных пальцев.

...Майн Шлиманн! Ты все еще ищешь? Найдешь – ну и что же?

Такие, как ты, вечно ищут, и вечно находят —

А мне отвечать, и кругом эти пьяные рожи,

И всем надо в Трою... Послушай – давай о погоде?...

 

 

 

 

Поэма о кинематографе

 

ЭЙЗЕНШТЕЙНУ посвящается...

 

Все самолеты возвращаются на аэродром,

Все капитаны отчетливо видят землю.

Р.Р.Рождественский и И.Бродский

 

Подарите мне книгу со счастливым концом.

Назым Хикмет

 

Скромный кинотеатр под названием «Мудак».

Фильм социальный, героиня – аппаратчица.

На экране – прерия. Ползет удав.

Заяц пока за кадром. Он прячется.

Рушится жизнь советской семьи.

Проплывают титры, под музыку заикаясь.

Министр встает с символической скамьи

Подсудимых. И тут появляется заяц.

В зале уже накурено и напержено,

А заяц из-за кадра появляется и прячется...

И вот: вызывает хохот изображение Брежнева,

Исполняющее пасквиль голосом Караченцева.

Экстрасенс вызывает дух коммунизма. Очко

Опускается. Вот экстрасенс под конвоем.

В апофеозе сгорает дача. Гребенщиков

Выносит из пламени мертвого Цоя.

Падает рубль, снег и громкость.

Автомобиль промчал обезумевшего Ленина,

И Никита Михалков, испытывая неловкость,

Ебет мозги вместо Анны Карениной.

Анка оскорбляется на слово «попс»,

А Чапаев уплывает с невозмутимостью мопса.

«Баста», – кричит фараон Хеопс,

И встает из гробницы хуй Хеопса.

Скачут верблюды. Песок на зубах.

Мелькают ковбои, звезды и полоски.

И вдруг все стихает. Играет Бах.

Знобит человека. Это – Тарковский.

Всех винтят, крутят и заворачивают.

Холодно. Синеет одинокий парус.

Извращенца наводит на мысль о безбрачии

Танец с фаллосами в исполнении Ротару.

Моцарт перед смертью изобретает минор,

Шопен давится от зависти и падает, синий,

И Винни Пух рассуждает о кризисе в кино,

Неожиданно для себя пародируя Буратино.

Факты тасуются в руках заокеанского шулера:

Выходит так, что нападение инсценировано.

Штирлиц хитрит на глазах у Мюллера,

Мюллер хереет: это не запланировано.

Оператор орет ассистенту — «Останови, кацо!»

Режиссер видит муху и отмахивается невольно

Вот и муху прихлопнули книгой со счастливым концом.

Вот и книгу продали за эти четыре сольдо.

 

 

 

 

ПЕРЕПИСКА АРХАНГЕЛА МИХАИЛА И АПОСТОЛА ПАВЛА

 

Н. Левашеву

В. Дьячкову

А. Власову

 

1.

 

Как было все смешно и невзначай —

Я до сих пор отращиваю крылья

И до сих пор любуюсь я на рай —

Ты помнишь, Паша, как его открыли?

Оркестр хрипел и кашлял, как сифон,

К тому же фонари не оправдались —

Шел сильный дождь, и души разбежались —

Христос кричал им что-то в мегафон.

Но ад открыли только через месяц,

И то на двести восемьдесят мест —

Он был покрыт, как Римский Манифест

Следами колесниц и околесиц.

Народ не шел. Билет почти что даром

Не покупали. Ждали ветчину.

Я до сих пор не понял, почему

Нас всех не разогнали под фанфары.

...С тех пор, как ты уехал, все не так —

Идут года, и нимбы потускнели.

Пройдут они, и головы застелет

Что небо, что могильная плита.

Наверное, нас все-таки прикроют —

Чего с нас взять — билеты по рублю?

В аду туристы пьют и что-то строят —

Там ничего, но ад я не люблю.

...А знаешь, рай был начисто забыт,

Теперь там стало холодно и пусто —

Совсем один, кругом столбы, столбы

И одинокий Дом Работников Искусства.

 

 

2.

 

Здравствуй, Миша. Вот и год перебран.

Снега выпал первый килограмм —

Дохлые поэты по утрам

Падают, отклеиваясь с неба.

Ты еще жива, моя старушка?

Жив и я. Привет тебе, привет.

Все как раньше, разве что буфет

Переставил ближе к раскладушке.

Я живу при свете фонарей

Посреди заснеженного рая.

Жизнь идет, а я о ней не знаю —

Остается разве что стареть.

С каждым годом пасмурней и тише,

С каждым днем сильней желанье пить,

Солнце заедает и скрипит,

И Матфей давным-давно не пишет.

Я не знаю, кто в конце концов,

И кому все это на потребу —

На морозе лопается небо

Посиневшим маленьким лицом.

И дома редеют, как в лесу —

Так их до кирпичиков пробрало —

Я все реже в раковину ссу,

И все чаще сплю под одеялом.

 

 

3. (Письмо с земли)

 

Здесь солнце не скрипит, и облаками машет,

И я стою под ним и силюсь разглядеть

Кого-нибудь вверху; тебя не видно, Паша,

Не видно никого, и пусто, как в воде.

Я знаю, что в раю сменили все названья,

Что ты меня искал и все не мог найти,

И вот смотрю наверх опухшими глазами -

Я так устал не есть, не спать и не платить.

А небо так вокруг, так кружится на плечи

От водки сентября, осенней и сплошной —

Бардак, кругом бардак, я снова засекречен,

А знаешь — жизнь идет, и все вокруг смешно.

Здесь есть метро и пыль, и мне все это можно,

И Питер все точней, все ближе с каждым днем,

А дни себе идут, и небо так надежно,

Что можно жить совсем не думая о нем.

А я тебе наврал — я все-таки уволен,

И пакостно бренчат трамваи по земле,

И тряпки облаков, и ветер землю солит,

И сыплется в людей, и засыпает след.

У них сегодня снег, и чай у них с нагрузкой,

А у меня коньяк и небо надо мной —

Я вспоминаю рай и забываю русский,

И все хожу один - и пьяный, и больной.

 

 

4. (Письмо на землю)

 

Привет начальству. Я все также, Миша,

Работаю по сменам через день.

Здесь холодно, как, впрочем, и везде;

Внизу Голландия и видно только крыши.

Смешно сказать — на складе нету хлеба,

Еще смешней сказать наоборот,

А облака все шоркают об лед,

И крутится ободранное небо.

Вчера ходил в кино — опять на "Френсис" —

Не очень, Миша — смотришь, как баран;

Живу один и бреюсь по утрам,

А на Земле все хуже, впрочем — хрен с ней.

Вчера ходил замаливать грехи.

Не замолил. Христос приедет — спишет;

Потом опять читал твои стихи.

Ты молодец, а я старею, Миша.

Меня, наверно, надо увольнять,

И в горле ком сухих и горьких листьев —

Все меньше взглядов, помнящих меня,

И меньше споров. Больше только истин.

 

 

 

 

Литературно-художественная композиция "СТРАСТЬ К РАЗМНОЖЕНИЮ"

 

(фрагмент)

 

ЭПИЛОГ 3

 

Самому себе и Татьяне Коноваловой,

так точно сыгравшей роль города Берлин.

 

...В недоумении попробовал свои руки и тело —

есть ли он на свете, раз его никто не помнит.

А. Платонов

 

Штирлиц в сериале "Последнее дело чести"

Действует на фоне гибели нации.

Рейх через несколько мгновений треснет:

И вот они мигают — восемнадцатое, девятнадцатое.

А в тот день, в апреле 45-го года

Господь ниспослал совпадений корзины.

Бомбежке, например, соответствовала погода.

Короче, в тот день было все едино.

Вспомним былое. Вот вчерашние кумиры,

А вот смысл, колышущий социальные низы,

Скрывается от правосудия по частным квартирам,

Ищущим показывая эзопов язык.

Так догадайся, что я символизировал часами,

Посмотри в эту книгу, и ты скажешь — блин!, —

Под Штирлицем подразумеваюсь я, Исаев,

А все вокруг замаскировано под осажденный Берлин:

Солдаты без ног, пророки без тапок,

Правительства без ума — поправят и свалятся,

Воробьи, что чирикают под окнами Гестапо...

Пиджаки от Кардена, приказы от Алекса.

Эсэсовцы делятся последними клетками,

И Штирлиц, гуляя под небом душистым,

Думает: "Пропадите вы пропадом, шифровки со слепками,

Подруги-бляди и друзья-фашисты.

Скоро здесь будут рабочие и крестьяне.

Долг перед Родиной полностью погашен.

А солнце садится на горизонт, как на парашу,

А Борман не возьмет, и к Берии не тянет".

Голос диктора шепчет спасительно:

"Штирлиц, конечно..." — конечно, я.

Глаза горят, как пара предохранителей —

Это Штирлиц снова наливает коньяк.

К вечеру он абсолютно засекречен,

И вот, фуражки поправляя околышек,

Штирлиц выходит на конспиративную встречу:

"У, радистка, родила шпиенышей...

Ты прекрасна, спору нет.

Останешься на осень. Это необходимо.

Запомни — разведка не прогулки при луне

И даже не вздохи на скамье подсудимых".

Радистке нравится слушать начальника,

С ним бы она и Родину предала.

А у Штирлица голова пустеет печально так,

Доедая мыслей со сметаной салат.

Думает: "Русь". Думает: "Пусть". Думает: "Хрусть".

И: "Вам много, нет? Может, завернуть ласты?".

Думает: "Налетела грусть — лягу, поебусь",

И говорит: "Здравствуй".

Радистка шепчет: "Пастор шланг и плут.

Переговоры — не более, чем политические трюки.

К тому же..."

— Все кончено, Гитлер капут, —

Отвечает Штирлиц, застегивая брюки.

А думает: "Прощай, моя форма броская,

До свидания, пивные, и фрау — пока.

А сегодня вы, щенки, будто сосками,

Молоко рас****яйства будете лакать".

...Ну кто же так шпионить бросает,

Кто кормит бездомного (— что, съел?)?

Это штандартенфюрер СС Исаев,

Хихикая, черкается в собственном досье:

"Характер нордический. С головой не дружит".

Тут рейхстаг рушится. Движение остановилось.

Пусть бегут, неуклюжи. Бывает и хуже...

"Почему я веселый такой?" — думает Штирлиц.

Он шифровки раздает беднякам и нищим,

Пока пьяного тела качается маятник,

Но его светлый образ разит винищем

И близок к провалу в человеческой памяти.

Шпионить было проще — чуть занеможется

Или донесения становятся щуплей —

Он вычислит предателя, поглядит ему в рожицу

И приводит в исполнение юмористический куплет.

И вот сейчас, безвозвратно теряя козырность,

Он смотрится в каждую витрину и говорит:

"Мне смешно от вашего юмора, Штирлиц",

И уходит дальше отражениями сорить.

Пока не родится Юлиан Семенов,

Шаг в бессмертие квалифицируется, как побег,

А жизнь догорает, и пахнет паленым,

И куражится Штирлица ненаблюдаемый объект.

В центре Европы, блуждая по улицам,

Призрак коммунизма напоминая заброшенный,

Он совсем по-еврейски — и опечалился, и ссутулился,

И оценил ситуацию — тщательно и дешево:

Кончен бал. Разъезжаются ноги.

Буянят золушки в опустевших дворцах,

Приобретают четкость братские некрологи,

И расплываются в тумане одинокие паруса.

Упаковано все, кроме мебели и иллюзий,

И варенье доедено. Опустошен и измотан,

Он уже не Герой Советского Союза

И еще не герой советских анекдотов.

Придется уехать, а как не хочется...

Но кто поймет, что в стране, где каждый третий — фашист,

Эсэсовская форма — не вызов обществу,

А оправданный камуфляж для уязвимой души.

От одиночества созданы все шпионские организации...

— Девушка, до Лиссабона, один купейный.

Опять все сначала. Не нализаться ли?

— Спасибо. Будьте добры, два портвейна.

И пьет он, и думает — вовсе не дожил...

Стоит, коренастый, как две табуретки,

И силится вспомнить, к чему еще можно

Его ревновать городам и разведкам.

Вот жена, переходящая всяческие границы —

Просто не жена уже, а контрабандный товар,

Еще любил смотреть в неустановленные лица,

Но если был кому-то близок — скорей, как провал.

И в тот день в уголке напился застенчиво,

Разговаривая разве что с "Вальтером" номерным

И, как трактор в провинции, заблудился к вечеру,

И думал безнадежно : « С одной стороны,

Орел я, конечно, а с другой, тем временем,

Улочки с пивными и прочая решка,

Где свобода уставится на меня с удивлением

И пристально, как извращенец на новый скворечник...

Кругом враги, только бога не наняли,

Наверно", — и монетку из английского пальто

Вынимает, и загадывает последнее желание.

Больше его не отгадает никто.

 

 

 

 

* * *

 

Мы будем жить с тобой в высохшей скважине

Если нас выгонят из маленькой хижины.

Будем промышлять с тобой мелкими кражами,

Будем смотреть на всё глазами бесстыжими.

 

Ален Делон состоялся как гангстер.

А ведь и он начинал с хулиганства.

 

И я уже не хочу быть поэтом,

Я хочу ходить с пистолетом.

 

Будем водить всех вовнутрь этой скважины —

Мы будем прожженные, а пол будет выжженным,

Каждый из нас будет пьяным и обсаженным,

И не жалеть, что из хижины выжили.

 

Ален Делон состоялся, как гангстер.

Ален Делон начинал с хулиганства.

 

И я уже не хочу быть мужчиной,

Я хочу, чтоб меня растащило.

 

Все перебьем, что украли и нажили,

Подарим и пропьем все, что куплено и спизжено.

Так и умрем в этой чертовой скважине

Обижены Нью-Йорками, забыты Парижами.

 

 

 

 

* * *

 

В лесу раздавался топор дровосека —

Мы рубим ступени, ни шагу назад.

Семья-то большая? — Да два человека,

И от напряженья колени дрожат.

И в сумерках кони проносятся к яру.

- Уж больно ты грозен, как я погляжу...

- А в комнатах наших сидят комиссары.

Отец, слышишь, рубит, а я отвожу.

И вы, капитан, не тянитесь к бутылке,

Собою затмив белый свет.

Я знаю, что ваши родные в Бутырке

Пятнадцать мальчишеских лет.

Ох, русское солнце, великое солнце —

И даже не в самом хвосте.

Поручик Голицин, а может, вернемся

К какой-нибудь бабе в постель?

Короткая спичка — пора возвращаться:

Ей Ленин великий нам путь озарил:

На правое дело он поднял народы,

На левое дело он *** положил.

Союз нерушимый, лишь рыжие пятна

Сплотила навеки великая Русь.

Он очень занятный, он очень занятный —

Великий, могучий, советский Союз.

Союз нерушимый республик свободных,

Пронырливый, как коростель.

Сквозь тучи сияло нам солнце свободы

В окошки отдельных квартир.

На правое дело он поднял народы,

Он стар, он желает в сортир.

 

 

 

 

Сеанс одновременной игры

 

Из-за трофической язвы на ноге

Хожу, как конь — буквой "Г".

А хочу королём присесть на место:

На попе ровно и жить интересней.

Кому восемь строгого впаяли

Ходит как слон — по диагонали.

— Слышь, братан, опусти закрылок.

В посудной лавке нельзя было,

а в хате вполне себе разрешили:

в нашей стране не везде паршиво.

У зайца следы, как звёздочки капитанские.

Зачем, он, дурак, метнулся на станцию?

Кроты и мыши — все, сука, хлопали,

когда барбос гонял его по полю,

как старший подберёзовик —

до соплей розовых.

А что вы хотели, одномандатники херовы?

Отбор на основе желаний и верований.

 

 

 

 

 

* * *

 

Всё. Повешусь. Стал тощий, как волос.

Денег нет, и остался один…

«Не сдавайся, живи, Константин! –

Умоляет мой внутренний голос. –

Ты талантлив. Ты будешь пророком.

Ты рожден для победы в борьбе!»

И я верю ему, как себе.

«Он пророк…» Да, неплохо, неплохо.

Это внутренний голос, а сам…

Даже кактусы сжались и скисли,

И прожорливо бегают мысли

По немытым моим волосам.

И прохожие люди порой

Носом плющатся в грязные стекла,

Но подушка соплями промокла –

Ну кому же я нужен такой?

 

 

 

* * *

 

Когда входила ночь в азарт

И тихо засыпали все мы,

Он выползал, как партизан,

И чем-то портил микросхемы.

Мы плавали в глубинах сна,

А он корёжил установки,

Сбивал узлы корректировки,

И верил, что взойдёт она.

Он был таким же, как и мы,

Он с нами пропивал зарплату,

Но будто лучшие умы,

Поганил файлы он и платы.

С позиций Робинзона Крузо

Хочу добавить понятым:

Он не хотел, чтоб над Союзом

Повис ради-активный дым.

И если кто усмотрит тут

Отход от догм правопорядка,

Прошу учесть: его продукт –

Разоруженье и разрядка.

 

 

 

 

А.ПУШКИНУ

 

Над лукоморьем дым зеленый,

Там пузырится пенопласт,

И кот, больной и обреченный,

Лежит, одев противогаз.

Лежит, опущен, обессилен,

Поник кудрявой головой,

И смысл по улицам извилин

Бежит, как курсор под строкой.

Бежит вперед – и все понятно,

Бежит обратно – ничего,

И лес, туманный и невнятный,

Шуршит с ошибкой речевой.

Всё отшумит, и словом «лебедь»

Поименует птицу бог.

Останутся вверху на небе

Следы протекторов и ног.

Всё будет снова, снова, снова,

Всё будет снова в первый раз —

И кот, который был лишь словом,

Расправит под собой матрас.

Пусть время оставляет бреши

В лесу картонном и пустом,

И сформулированный леший

Опять окажется кустом.

Но я там был, там пьяный ветер,

Там вьются тучи по полям,

И кот в люминесцентном свете

Беззвучно пел вокруг меня.

Он пел о мертвом Цареграде,

Одетом в пенную волну,

И травы вырастали сзади,

Душили низкую луну.

А он шептал про ночь и скуку,

Про свой загубленный талант,

Слова считая, как минуты

Перед расстрелом арестант.

Он вспоминал стихи и сказки,

Чтобы с рассветом умереть.

Язык, облизывая краски,

Тащился по земле, как плеть.

Он диктовал в ущелье черном,

Крутя обугленным хвостом:

«У лукоморья дуб зеленый,

Златая цепь на дубе том…»

 

 

 

 

Н.ЗАБОЛОЦКОМУ

 

Сиденья дрожали припадками стука,

И зал бесновался, как злой пионер.

Басист извлекал из-за пазухи звуки

И, будто лимонки, швырял их в партер.

И звуки, осев друг на друга телами,

Вылазили в двери, как черная нить,

И клавиши белыми, злыми зубами

Звенели о пальцы, стремясь укусить.

Меняла наклоны под светом ударов

Лохматая тень на далекой стене.

Над сценой рывками летала гитара,

Таская солиста, прилипшего к ней.

А рядом раздувшийся зад саксофона

Попукивал в маленький нос микрофона.

Из тюбика флейты вылазили пастой

И шлепались ноты гармоний губастых…

И воздух был порван, измят и размазан,

И воздух лежал на плечах, как матрас.

Механический рот модулировал фразы,

Освещая процесс индикатором глаз.

Всё кончилось светом — щемяще и резко,

Вокруг наступил вечереющий день.

Нас вынесло в двери на лезвии всплеска,

Нас вынесло в двери, низвергло нас в тень.

Со скрипом крутилась земля под ногами,

Росли обороты погнутой оси.

Мы шли и курили густыми глотками,

И ветер сметал по асфальту такси.

 

 

 

 

СОНАТА ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ

 

Засушенных вен опадают деревья,

Струится наркотика сок.

Сползает по крыше старик Макаревич:

Колеса прогнали сон.

Мы мирные люди, но наш бронепоезд

Пронырливый, как коростель.

Вот двое сошлись не на страх, а на совесть

К какой-нибудь бабе в постель.

Один говорил — "Нам свобода награда",

И дюжину в раз ублажал.

Другой говорил "Задаваться не надо",

И каждый его уважал.

Один говорил — "Нам открыта дорога

Заняться любовью в кусты".

Другой отвечал не на так уж и много,

Глаза его были пусты.

Вот раньше, бывало, гулял Козлодоев,

И Ленин, такой молодой:

"Их восемь. Нас двое" — расклад перед боем,

И вновь продолжается бой.

Не хочется думать о смерти, поверь мне,

Где волны бушуют у скал.

Орленок, орленок — блесни опереньем —

Давно я тебя поджидал,

Где Мурка без кожаной черной тужурки

Стоит на запасном пути,

И блюдце с горою вчерашних окурков

И юный октябрь впереди.

 

 

 

 

* * *

 

Вячеславу Тихонову

 

Не думай о варенье свысока.

Задумайся — хотя бы на мгновение —

Не жри его так жадно, как треска —

Варение, варение, варение.

Не думай о вареньи свысока,

А думай о нем, гад, с благоговением,

Вареньем набивая свой оскал —

Варением, варением, варением.

Не думай, что варенью все равно.

Подвержено варенье разным мнениям.

Настанет час, и кончится оно —

Варение, варение, варение.

 

 

 

ТАНГО

 

Я меняюсь с ним номерами —

Гардеробными и телефонными.

Между белым и черным мирами

Происходят обмены воронами.

Между ними развозит обед

Диковатый фургончик горгаза,

Провоцируя битвы за свет

Между всеми подпольями сразу.

Но последнее наше орудие

Вместо выстрелов выдавит смех.

Телевизор покажет нас всех

Для блокадной пустой телестудии.

И когда после этой войны

Мы впадем окончательно в детство,

Будут изданы все наши тексты

Для безграмотной нищей страны.

 

 

 

 

* * *

 

Можно лежать на протяжной кровати

И сморщенно кушать соленый кефир —

Кефира и соли, наверное, хватит,

Чтоб выкормить наш обезжиренный мир.

Мы мужчины доили нагнувшихся женщин

В трехстах километрах от райских ворот,

А в рае надои значительно меньше,

Поскольку там меньше молочных пород.

Уроды скрывали себя от народа,

От храбрых майоров и прочих орлов.

Уроды скрывались в рекордные сроки

В короткие строки на белом листе —

На черной бумаге писали пророки

Поэму о смерти из многих частей.

Поэма в себе содержала отходы

От букв и приходы от нот,

За каждою строчкой скрывались уроды,

Скрывались уроды различных пород.

 

 

 

 

БАЛЛАДА О ЧЕМОДАНЕ

 

Оторви мне все волосы, мама,

Оторви, просто так оторви:

Не дано мне продать чемодана,

Чемодана стихов о любви.

Я сижу на своем чемодане —

Чемодане стихов о любви.

Я люблю так сидеть вечерами

И о чем-нибудь с ним говорить.

Пусть уеду я в дальние страны —

Никогда я его не продам:

Ты пройдешь со своим чемоданом

И запнешься о мой чемодан.

Ты присядешь на край чемодана —

Чемодана стихов о любви,

Я достану бутылку "Агдама" —

Неказистую, в общем, на вид.

А назавтра ты больше не дама,

Да и я тебе больше не дам,

И иди со своим чемоданом,

И не трогай ты мой чемодан.

Через несколько лет телеграмму

Я тебе обязательно дам:

"Я остался с твоим чемоданом.

Напиши, как там мой чемодан".

Вот бы снова остаться с тобою,

Вот бы тельце тебе обновить —

Покачаешь ты мне головою —

Головою стихов о любви.

 

 

 

 

* * *

 

Мы будем жить с тобой в высохшей скважине

Если нас выгонят из маленькой хижины.

Будем промышлять с тобой мелкими кражами,

Будем смотреть на всё глазами бесстыжими.

 

Ален Делон состоялся как гангстер.

А ведь и он начинал с хулиганства.

 

И я уже не хочу быть поэтом,

Я хочу ходить с пистолетом.

 

Будем водить всех вовнутрь этой скважины —

Мы будем прожженные, а пол будет выжженным,

Каждый из нас будет пьяным и обсаженным,

И не жалеть, что из хижины выжили.

 

Ален Делон состоялся, как гангстер.

Ален Делон начинал с хулиганства.

 

И я уже не хочу быть мужчиной,

Я хочу, чтоб меня растащило.

 

Все перебьем, что украли и нажили,

Подарим и пропьем все, что куплено и спизжено.

Так и умрем в этой чертовой скважине

Обижены Нью-Йорками, забыты Парижами.

 

 

 

 

И. Анненскому

 

Когда пустели, будто зал,

Картины в рамах, и оттенок,

Как зыбкий голос, исчезал,

Раздваиваясь в черных стенах,

Свеча ослепла умирать,

Свисая с потолочных досок,

Лучиками света, будто носом,

Радиально тыкаясь во мрак.

Пламя прижималось к доскам пола

Ослабевшим выцветшим концом,

Лучик с хирургическим лицом

Ставил в стены тонкие уколы.

С пола поднимал свои бока

Вязкий и качающийся ритм,

А свеча свисала с потолка

Красным закопченным сталактитом.

Колдовали, каркали в пыли,

И на стол кидали звоны денег...

До сих пор развернутые тени

Отрывают руки от белил.

Похотливо каменные плиты

Жмутся друг на друга в уголке,

А свеча висит на потолке

Одиноко скомканная в слиток.

А свеча свисает надо льдом,

Омрачая треснувшие стены,

И опять унылые сирены

Освещают длинный коридор.

И теперь Джузеппе с Айболитом

Вспоминают с рюмкою в руке,

Что свеча висит на потолке

Красным закопченным сталактитом.

 

 

 

 

И. Бродскому

 

Сейчас ли, потом ли — вечно

Слова подставляют плечи:

Крой грудью, если крыть есть что,

И матом, если крыть — нечем.

Когда впиваются в лужи

Острые звездные клещи,

Слова выползают наружу

Из черных провалов и трещин.

Они появляются сзади,

Они выползают из ручек,

Они лежат на бумаге —

Их можно сгрести в кучу,

Считать, что стал их выше,

И даже назваться словом —

Если оно не из бывших,

Если оно не готово.

Слова не имеют родин,

Жилья и любимых женщин,

И только бессмысленно ходят,

И то — все меньше и меньше.

Слова остаются дома —

В домиках с маленькой крышей,

Когда умирает слово,

Его фамилию пишут.

Слова пишут руками —

Нервными пальцами ночью,

Слова вырубают на камне,

Слова оборвет троеточье.

 

 

 

 

Д. Хармсу

 

1.

 

Ходили по дому

Арнольдик и Петя

С кухаркиным ломом

И тетиной плетью.

Руками за лацкан

Был взят дядя Вася,

И прадед с кулацким

Обрезом не спасся.

— Не бойсь — дело в шляпе, —

Простукал ногами

Задержанный папа

Задержанной маме.

Арнольдик оскал

Применял и сирену,

А Петя искал

И прощупывал стены.

Открыли комоду

Его подбородки —

Нашли бутерброды,

Лимоны и водку;

Хранимые с лета

На будущий праздник

Четыре конфеты

В пластмассовой вазе,

И пир закатили

Без слез, и без фальши

Улов поделили

И двинули дальше.

Ходили по дому

Арнольдик и Петя,

И били знакомых

Веселые дети.

 

 

2.

 

Дети опускались вниз

С ломиком железным.

Быстро дети добрались

До глубин подъезда.

Петя просто так упал,

А Арнольд отважно.

В нашем доме есть подвал —

Это знает каждый.

Так и бились — кто как мог —

Час, по крайней мере —

Вот уж позвенел звонок

По железной двери.

 

 

 

Ф.Г. Лорке

 

Пусть будет проклят этот путь

И пересохшая судьба,

Но землю поднесли к губам

И звезды начали тонуть,

И верный пес, без шапки пес,

Бежал столбы и провода —

Из лужи вытекла вода,

Осталась горстка мокрых звезд.

И осень, и чего-то ждут,

Прижавшись щеками к теням,

Деревья падают плашмя.

Картины жгут и листья жгут.

 

 

 

 

С. Есенину

 

Белой, белой проседью

Церкви мне звонят.

Стала вечной осенью

Милая моя —

Солнышко сморкается

В утренней заре,

За окном качаются

Связки фонарей,

А в окне засалены

Мутные глаза.

Ветер белокаменный

Окна облизал,

И сметает в сторону

Звонкие шаги,

А под ними вороны

На плечах могил.

Значит, было поровну

Неудач и сил,

И насилу голову

На село носил.

Токари-механики,

Что ж вам хорошо?..

Снова кто-то пьяненький

Под окном прошел,

Черный ветер в комнату

Руки протянул,

Чтоб погладить спелую,

Как горячий хлеб,

Колыбельно-белую

Голову в петле.

 

 

 

В. Маяковскому

 

Осень.

На попу лета

Падает желтый лист.

Луна,

как тяжелый авангардист,

Нависла

над лысиной

худсовета.

Она взошла

из колодца,

И смеется,

Как Ленин

на долларе:

"Как я попала сюда?"

Каждый язык

оттопырен,

Булькает

каждая

венина,

Но Ленина, 24

Не 24 Ленина.

Дорогая редакция,

объясните народу,

Через

динамика

трясущуюся

мембранку —

Почему на площади

Пятого года

Неожиданно выросли

исполинские поганки?

Радио молчит —

миру быть,

Собирает к ругани

мат весь.

Хочешь написать —

выруби.

Хочешь вырубить —

сделай надпись.

 

 

 

 

А. Белому

 

Синий. Прозрачный.

Светающе-темный.

Черная линия.

Желто-лимонный.

Глубокий и ясный

Четко-зеленый

Рубиново-красный

И серый, сожженный.

Черные точки

На спиленной грани —

Мертвые дочки

Навалены в сани,

Сани и лошадь

Ездят по свету —

Ищут, кому бы

Отдать эстафету.

Встают на дыбы

Силуэты мостов,

Катит гробы

Лошадиный остов,

Целует прохожих

Краснеющий череп,

Мать дергает вожжи —

Не слезть и не смерить.

Две тысячи лет

Глаза над бровями,

Под кожей скелет

Забывается снами.

Заставы, разъезды,

Трибуны, штыки,

Квартиры, подъезды,

Кино, кабаки.

Блокадная очередь

В вечный уют,

И мертвые дочери

Чуть привстают.

Вперед ли, назад

Ли, лежат ли, стоят —

В туманных глазах

Растворяется взгляд.

Телега летит

Как метро по тоннелю —

Сквозь метры и дни,

Сквозь пространство и время.

 

 

 

 

СТАРУХА

 

Закончилось все, и довольно удачно.

Кюри бы завидовал тем шалунам:

Сатурн уцелел, а Венера — тем паче,

И только слегка пострадала Луна.

Эклиптика вновь собирается угол

Кокетливо выбрать себе, а пока

Поверхность Земли замерла от испуга,

Закрывшись руками кривых эстакад.

Обсыпали ветви актиний и стронций,

Азота доступней и снега белей,

И низко летало крылатое солнце,

Плащом волоча закатившийся шлейф.

И каркало Солнце в раскатистый воздух,

Последний свой луч поднимая копьем.

По небу брели косолапые звезды —

Брели в одиночку, вдвоем и втроем.

Обугленный лес с наслажденьем расчески

Обхаживал кожицу туч-облаков,

Вверху оставляя заката полоски,

Как будто бы небо сдирало покров.

Кривыми ножами повисли кометы,

Ухмыляясь бегущему Солнцу вослед,

Последнее тело ходило по свету,

Последнее тело — по серой Земlе.

...Со всем уважением, будто под плетью,

Старуха сидела на грязном снегу,

И с ним же молилась. Поганенький ветер

Слова и слюну принимал с ее губ.

Шипела старушка, и эти конверты

Бросала кругом и ругала Ислам,

И вот: предпочла целомудрие в жертву

Отдать, и желанье в обмен припасла.

Волшебный утюг не разгладил морщины,

Судьба не скостила шестидести лет

( Ей было плевать ), и старуха тащила

Куда-нибудь свой бесполезный скелет,

Жевала хрустящую корочку наста,

Богам обнажала единственный клык,

Но все не спускался к ней Бог сладострастный,

И смерть волочила ее за кадык.

 

 

 

* * *

 

Я пустой перевернутый бак

На голодной прокуренной кухне

Нету хлеба, нет вилок, мух нет,

И друзей человека — собак.

Мертвый воздух оставил скелет —

В нем просверлены тысячи дырок,

Раздраженный некрашеный свет

Капля в каплю стучится в затылок.

От висков свои руки убрав,

Голова распустилась капустой,

И тяжелая черная люстра

Закатилась, как солнце, за шкаф.

Бесконечная комната гулко

Размножает, как реверс, шаги.

В ванно-спаленном переулке —

Темнота. Шифоньер. Сапоги.

За окном появляется лед,

Горизонт штукатурят и белят,

Полудохлое солнце встает

С не расправленной грязной постели.

За решеткою лестничной клетки

Я стою, раскрывая глаза,

И опять не могу рассказать,

Как дошел я до красной отметки.

И смотрю я с окна туповато

На сегодняшний день выходной,

И плююсь пережеванной ватой

То в прохожих, то просто в окно.

 

 

 

* * *

 

В ночной тишине растворяется мир.

Саванна дымится из ванны

В лиловые сумерки теплых квартир

И в мякоть раздетых диванов.

Рабочий подъем — бутерброд и метель,

И блеклый присевший автобус

На восемь часов овдовеет постель

И медленней крутится глобус.

Земля остеклована в пасмурный лед

И снегом засыпана с торца.

Над сплющенным миром объемно встает

Небритое сонное солнце.

Погода похожа на рубль напросвет —

Конкретная, как теорема,

И в будущем светлом столовский обед

Маячит, как каменный берег.

Об небо разбитая колба зари

Стекает осколками с кровью,

И только раздето стоят фонари,

Свое укрепляя здоровье.

Поет о девчонках кирзовая рота

С мечтой дембельнутся в альбом.

Как термосы, люди идут на работу,

Куря механическим ртом.

 

 

 

 

* * *

 

Синий свет замигал, как подобранный камень

Запульсирует в пальцах и бросится в шторм —

Город замер в глазах и закрылся руками

В глубине полотна деформации форм.

И внезапно застыли как пасмурный иней

Пять улыбок гостей, поднимающих тост —

Деформация лиц и натянутых линий

Упираясь в подрамник, корежила холст.

Все сливалось вокруг во взаимообмене,

Только контур, не знающий, быть или нет,

Полукругом кусачек хватал светотени

И за пятку вцеплялся в какой-то предмет.

Это блики желтели, как личики денег

В зазеленом наряде июньских убранств

И с восторгом расхаживал цвет-шизофреник

По трамвайным путям иллюзорных пространств.

Все могло состоять из фланели и ситца —

Это вечер холодных и мягких мазков

Уходил в пелену миража композиций,

Застывая, как виды из разных углов.

Темный занавес неба был смят и приспущен,

Будто бог наблюдал, как густеет психоз,

И грунтовка давила на спины бегущих,

Выбивая щелчками фигуры из поз,

Только кто-то бежал, догоняя и рядом,

И дышал, и был странен, смешон и нелеп

Этот вьющийся след, избегающий взгляда,

Искаженному взгляду, смотрящему вслед.

 

 

 

 

ЗООПАРК

 

Гуляют там животные

Невиданной красы.

(народное)

 

....................................

Под ноги опустилась сажа,

И догорает зоопарк

В тиши осеннего пейзажа.

Во тьме обуглился павлин,

Погасший черно-белым телом.

Сова зажженная взлетела,

Разбрызгивая керосин,

В воде раскрылся крокодил,

Плюя слезоточивой рвотой,

В воде сгорали бегемоты,

Напрасно зарываясь в ил.

Слон прогорал, как будто знал,

Что он приобретен в рассрочку,

За их спиной стояла точка,

Как за Москвой стоит Урал,

Но каждый все равно стучал

О прутья раскаленной клетки,

Я видел все, и бьюсь, как в сетке,

Но снова вижу по ночам —

Мартышки, прижимая прозу

К своим обугленным рукам,

Из гроба тянутся к стихам,

Стихам, написанным так поздно.

 

 

* * *

 

Здесь бывают обвалы и голод,

Здесь из кранов не льется вода,

Здесь живут в ненадежных домах,

Осторожно ступая по полу.

Каждый угол размыт или сточен,

Только этим уже не помочь.

Это было в полпервого ночи,

Городской и бессонной, как ночь.

Стены медленно глухо твердели,

Все сильней нависал потолок,

И то в левый, то в правый висок

Ударяли пустые качели.

Это лифт оборвался в груди,

Оборвался на тонких канатах,

Штукатурка ссыпается на пол,

И кирпичные стены в груди.

И болезненный пухлый оттенок —

Это все. Кирпичи не спасут.

Крыша едет, и палец антенны

Ковыряет у неба в носу.

Я войду, пожелтевший и синий,

Только стен уже не растолкать,

И меня передернувшись кинет

На ребристую грудь потолка.

 

 

 

* * *

 

Пока захлебывался альт

Волнами Стравинского и пива,

Чьи-то ноги зло и молчаливо

Спнули сверху солнце на асфальт.

И по городам течет в тепле

Клей, который к камню клеил камень

Город мертв обмякшими домами,

Неба затухающий дисплей

Отражает землю кверх ногами.

Ни к чему смешные ухищренья

Перелетных маленьких пружин —

Кто-то перевел в другой режим

Аппарат, производящий время.

Воздух расслоился, как слюда,

Все накрыто сеткою таблицы,

Пробил час, и надевают лица

Прокуроры страшного суда.

Всадник со смеющейся кокардой

Разрубает лица на скаку,

И лежит, замотанный в строку,

Мертвый рок с инфарктом миокарда.

Кто-то всем нам высосал глаза,

И во рту их языком катает,

И глаза, моргая, наблюдают

Красный обслюнявленный пейзаж.

По колено опустился мрак,

Булькая под мокрыми шагами —

Богу было стыдно перед нами

За вчера устроенный бардак.

Две недели кающийся бас

Оседал на сгорбленные лица,

Бог в психиатрической больнице

Кончил недописанный рассказ,

И опять скрестятся алебарды

У последних падающих стен

Труп посередине всех арен —

Это рок с инфарктом миокарда.

 

 

 

 

* * *

 

Над всплесками глухих ударов

Нависла диаграмма флейты.

Волнился под ногой карниз,

В коротких спазмах саксофона

Качались люди на балконах,

Срываясь кверху или вниз.

Недостижимым образцом

По карте плавала Европа.

Жара плыла, как в кинескопе

Плывет туда-сюда лицо.

Над крышей уплотнялся цвет

Раскиселившегося неба —

Оно вращало корки хлеба,

И стайки порванных газет.

Холодный ветер растворял

В себе клочки температуры,

И непрерывные фигуры

Летели в нем через вокзал.

Все ближе прижималось небо

К земле, как пара животов,

Миньон волос и двое ртов,

Как ноги в отпечаток следа.

И небо, как чехол земли,

Ее накрыло тонкой пленкой —

По ней два маленьких ребенка

Ушли в мерцающей пыли,

И половины разных тел

Торчат теперь из небосвода —

Вокруг них катерок освода

Летал, пока не запотел,

И в очень ясную погоду

Мы видим две больших ноги,

В плохую — только сапоги,

А в дождь — подошвы и природу.

 

 

 

* * *

 

Здесь Ленский пешкою ладью

Берет в рассеянье свою,

Потом берет слона, другого,

И пешка, чувствуя, что повод

Ей предоставил этот ход,

Смущенно Ленского берет.

Онегин забирает Ольгу,

Татьяну, мать ее, и вольный

В своих мечтах, на свет не глядя,

Любовником стает у няни.

Эмалированною кружкой

Заткнув себе голодный рот,

Здесь Александр Сергеич Пушкин

Творит в стране переворот.

Зима. Крестьянин, торжествуя,

Глядит на дело рук своих.

А Пушкин бегает меж них...

Зима. Крестьянин торжествует.

 

 

 

 

МОМЕНТ ИСТИНЫ

 

Истерическим смехом обглодано тело мое

Наливаются яблоки глаз в побледневшем окне

Чтоб отчетливей видеть, как ужас обои жует,

Чтобы стульев тяжелых озноб ощущался сильней.

Уголок чтобы каждый молчаньем угрюмым просил

По возможности чаще вокруг рассыпать свой восторг,

Чтоб грудные комочки едва накопившихся сил

Поллитровкой спешил выставлять на затравленный стол.

Я возлюблен, поскольку родился в далеком краю,

Я возжаждан в миру, как достойный жених или брат,

А в далеком краю и всего то, что пять сараюх,

И пойдите поймите, в которой не страшно с утра.

Но я помню, что мир одинаков в своей красоте,

Я не вижу причин в расхожденьи имен или мест:

Если видел ее — то встречал где угодно затем

И на несколько слов приглашал в машинальный подъезд.

В рот открытый ее посмотрел и полпамяти слил,

Говорил, отрывая от слов беспорядочный вес,

Будто ноги счастливые сами топиться несли:

"Моя милая, взял бы тебя, чтоб забыть наконец,

Чтоб углам ненасытным разглядывать было кого,

Шифоньеру чтоб было куда исподлобья глядеть,

Чтобы было кому одичать и остаться вдовой

Говорил и психозом своим безраздельно владел:

Говорил не спеша, будто в рот ей свой голос крошил —

Чтоб успеть сформулировать каждый прорвавшийся стон,

Будто лампочку пальцами злыми боялся душить,

Но протягивал ближе руки непочатый батон,

Будто камень надгробный с души наконец сковырнул,

Провожая слова обреченные вверенным ртом,

Взгляд последний рублем повертел и измял, не швырнув —

Даже глянуть боялся, а встал и пошел, а потом

Пьяным криком своим набивал переулочку рот,

Лунным светом бездомным валился на каждый порог,

Алых роз им на снег нахаркал, чтобы рвать нельзя,

Миллион нахаркал их, и рвал их, и рвать не озяб.

Свое тело по улицам узким в подарок волок,

Длинных пальцев букет вместе с голосом хриплым срывал,

Но в далеком краю был согласен вести диалог,

Но в далеком краю диалог обречен на провал.

...Возвращаться — плохая примета, но это — судьба

Как в негодность себя приходить, чтоб совсем не оглох,

Это — в комнате с вечера кто-то углы разгибал,

Это — мебель застать в неестественных позах врасплох.

Там, где вырванной дверью держал неудачу свою,

Там, где веры моей опрокинутый шкаф не поднять,

Там, где есть только жить и курить, где остаться боюсь,

Там, где якобы сестры с женой и другая родня

Пусть останемся вместе лишь я и ее эпикриз —

Я умею не плакать в лицо и в жилет не плевать,

Не заметить полов истерию и стульев каприз:

Занимайтесь любовью — я буду лежать, как диван.

И уже не ее приближая к себе, а успех,

Горсти взглядов бросайте лишь этот оконный проем —

Не туда, где я вешаю тела рекламный проспект,

А туда, где останется тело живое ее —

Чтоб не выпас меня даже Бог, чтоб упас от щедрот,

Чтобы руки себе оборвать — насовсем, как пиджак,

Чтобы вылить за дверь бесполезного тела ведро

И слепым косолапым рублем на асфальте лежать.

Вероятно, что в горле чужом встанут комья горой

За меня, перешедшего несколько правильных черт.

В остальном этот номер пройдет санитарный контроль,

И в далеком краю вскроют тела распухший конверт.

Будто камень надгробный с души наконец сковырнул,

Провожая слова обреченные вверенным ртом,

Взгляд последний рублем повертел и измял, не швырнув —

Даже глянуть боялся, а встал и пошел, а потом,

Обретая способность в уме вырабатывать спирт

И уже ужасаясь размахами будущих слов —

Пусть мои грандиозные планы сорвутся с цепи,

Чтоб разбитого солнца последний вагон пронесло.

... И доверчивой спермой заплачут глаза ее,

И рука не поднимется кофточки снять показания,

Обезболенным голосом полголовы снесет,

Но в далеком краю мне нужна секретарша, и все.

 

 

 

 

ПРОЦЕСС ПРОТРЕЗВЛЕНИЯ,

КАК ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

 

Иди ко мне, мой новый слушатель.

Садись на стул, дружище пьяное.

Ты не смотри, что я укушанный,

Ты слушай как секу поляну я.

Я сказку расскажу народную,

Как я бухал с двумя уродцами,

Как перекрою кислород я им,

Как всех их, пидоров, покоцаю.

Как жизнь несла меня картавая

Вокруг "Старухи", в "Буше" по двору —

Там все по два горячих хавали,

А я голодный был, как обморок.

Я был вчера, как злобный молодец —

В пол-литра смех, душа в пол-полночи.

Я был вчера в огромном городе,

Где нет людей — сплошные сволочи.

Короче, пьянка там ****астая —

Там мышки, ****ь, кругом, норушки там...

Там, ****ь, такая ***та стоит,

Что и вступленье, как у Пушкина:

Прозрачно небо, звезды блещут, и

Прозрачна водка, водку хлещут, и

Луна проходит в белых тапочках,

И я был вкрученный, как лампочка.

Я видел злато, видел серебро.

Я видел, где говно насерено.

Я во дворцы входил облезлые,

И выл, как чудище подъездное.

Идешь налево — пусто, грустно, и

Идешь направо — на ночь впишешься,

****уешь прямо — ну и *** с тобой —

****о разобьют в яичницу.

Там телефоны расхуячены,

Там из подвалов синий свет дымит.

Бормочут заклинанья хачики,

Как джинны с фиксами несметными.

Там по-армянски все устроено:

Асфальт, похоже, там оранжевый.

Я хлеб с селедкой ел там поедом,

За семь морей за водкой хаживал.

И там, где вырыт город клетчатый,

Где начинается вокзал,

Проходит мальчик искалеченный,

Раскрыв зеленые глаза:

Смеется сумрачно по улицам,

Ехидно по дворам картавится;

Луна синявкою сутулится...

А мне воще ништяк там нравится.

Я водку там в себя закачивал,

Я там бесчинствовал, как маленький.

Антипатичные сарайчики

Одним ударом расхуяривал.

Да вот уже светает — мало ли

Возьмут менты — плати серебряник:

Мол гномиков топтал на Крауля,

Гонял их палкой по поребрику.

Молчат проспекты проводастые,

Стоит в глаза картина дикая

И воробьи носами красными

Как спички, об асфальт чирикают.

Звезда упала глазом выбитым —

Спросил ее — "Звезда, ну хули ты?"

А звезд-то нет, а звезды выбриты...

И вы с утра, как звезды, срулите...

... — Дай денег, друг... — А друг колеблется.

На счастье дай, как лапу потную...

И смотрит друг с лицом поленницы,

Все понимает, как животное.

За рубль хватаешься, как за сердце.

Что спирт — лосьона нет кондового...

И ведьмы по помойкам гасятся,

И замки рушатся на голову.

 

 

 

ПИСЬМО ОДИССЕЯ ТЕЛЕМАХУ

 

И. Бродский:

Мой телемах, троянская война

 

Развязана. Не знаю, кто победит,

Но скорее греки с их хитрыми задницами:

Они и воевать уходят, если переберут в кредит,

Или если начнутся личные неурядицы...

Когда думаешь, что женщина до смерти, а оказывается, что лишь до ****ы,

До ****ы до женщин, и даже, мой мальчик до смерти.

По раскладу война проявление горячности, а не жажды мзды.

А горячность вмещается в трупе не хуже, чем в этом конверте.

Обязательно напиши, голодаете вы или нет:

Голод — атрибут войны не менее важный,

Чем причина нападения или, скажем, трофейный минет,

Исполненный не ахти, но зато, как минимум, дважды.

Напиши еще, как там твоя мать —

Здесь женщины есть, но их не видно из-за забора.

А за забором эта самая Троя, но воевать

Тянет меньше, чем, например, разбить бутылку-другую "Кагора"...

Когда идешь в атаку пугают не ****юли,

А отсутствие собственной агрессивности. Горстка

Придурков отваживается на совесть и остальное навалить,

Но их слишком часто вешают за мародерство.

Тем для разговоров хватает, но это до поры:

Трупов уже достаточно. Двое — моя работа.

Постоянно их вижу — и из лагеря, и когда уходим в прорыв...

Стесняюсь на них смотреть, но все одно — ни в землю, ни в память не зарыть:

Второй убитый ближе к сердцу, чем сотый.

Не жалуйся, сынок, на муторный размер и слог —

Война — не ритмический текст с придыханием в жестах:

Радоваться каждый раз, что пронесло,

Постепенно становится не перед кем и неинтересно.

По ночам не сплю — вскакиваю, как заводной,

И шарюсь по лагерю — из-за тебя, к примеру:

Как ты там, что... Да и не простился толком с женой...

Обозвали шагомером, потом сократили до Гомера.

В армии вообще веселый народ: иной раз попросишь выпить —

пошлют так забавно,

Что хоть ты сдохни — все с улыбкой на лице, все вперед.

Юмор, шутка — вот, что для солдата главное.

И, когда умирают, — над умершими смеются, а не скорбят —

В меру сил, в меру голода. И в меру веса

Карточная система оправдывает себя —

Но лишь при игре в преферанс, и то — без интереса.

Приколись, Телемах. Вроде в полководцах нужда,

А твоего папочку здесь не уважают: никакого доверия —

Ни за правильность речи, ни за умение рассуждать —

...Так знай хоть ты — республика — это большая зажравшаяся империя.

Кругом пакость, пакость. Ненавижу!.. Да, постой.

Война впереди долгая, но уже сейчас видно,

Что я и с победой не скоро вернусь домой —

Не потому, что не вспомню куда, а потому, что будет стыдно.

 

 

 

 

БУДДИЗМ ТАИТ ОПАСНОСТЬ

 

Некоторых из женщин принципиально невозможно залечить

Обладая и отсутствием совести, и говорливостью речи:

Они все делают сами: выбирают духи, мужчин,

Напряженность взаимоотношений и место встречи.

У меня не было таких женщин —

Коклюш один был, но не менее самостоятельный,

А болезнь — та же женщина: угараешь не меньше,

А при тесном общении легко передаешь приятелям.

Так что необходим покой, цель достаточно наметить,

Не пользуясь отрывными и перекидными фразами:

Только самоубийцы, как двери, вырываются из петель;

Остальные в этот момент спокойны и безнаказанны.

Но даже млекопитающие — не то, что любители пива,

Перед употреблением взбалтывают себя, как аэрозоль:

Безобразничают, шалят, и за ними горделиво

Наблюдают хозяйки эрогенных зон.

Обычно оправдан компромиссный подход:

Если, знакомясь с женщиной, становишься агрессивней,

Необходимо угадать — и это шаг вперед,

Но шаг назад — и это предполагаемый противник.

 

Ни капли спермы врагам!

Сперма — союзникам, в порядке ленд-лиза.

Скоропостижная женщина пытается предлагать

Стопроцентными ногами преодолевая кризис.

Проигрывают оба, во взаимоотношениях простуда:

Женщина-в-постели, женщина-облепиха...

Мгновение, стой!... Стрелять буду...

Но — опускаешь руки и лежишь тихо.

Неиспользованный член продолжает извлекаться,

И, взглядом, отрешенным, как табуретка,

Человек, уставший и высосанный из пальца,

Развивает мощность двадцатикопеечной монетки.

Обнаруживая неравенство правой и левой груди,

Не успокаиваешься, досконально изучаешь разные разности:

Шрамы, рубцы — ибо на языке у лисы ни один

Колобок не чувствовал себя в безопасности.

Оцениваешь ситуацию напряженнее, чем Колобок,

Но губы вздрагивают неожиданно, как холодильник:

Совесть во сне переворачивается на другой бок,

И гарантии безопасности остаются в силе.

 

В конце концов женщина замирает, становится грустно, и

Снова несешь смысловую нагрузку, как вахту:

Собираешься с мыслями, разбираешься с чувствами,

И делишь импровизацию на бухты и барахты.

Опасно любое движение, даже небрежное:

Дернувшийся рано — проигрывает, поздно — ничего не получает.

Дернувшийся вовремя осуществляет неизбежное,

И внимание на пределе. За пределом — отчаянье.

А буддизм себе то гнетет, то гонит,

В темноте крепчают нервы и холодеют компрессы.

От безработицы кони дохнут — вот и двигают кони

Представители прекрасного и его интересов.

 

 

 

* * *

 

Вгрызаться в жизнь обоими зубами,

Плевать в лицо и вешаться в сортире,

Топиться в ванной — проще, чем в стакане,

И снова выплывать. Раз. Два. Три. Четыре.

 

— Что, понятно теперь, как "потом наплевать"?

Вот и плюйся, как будто не дома.

Что ты встала? Не знаешь? Залазь под кровать.

Спросят — скажешь: был сразу же сломан.

Да хоть где. Хоть вот здесь, только ляг и молчи.

Повернись. Ну и что, что при свете?

Еще выключи щас. Пусть стучит, раз стучит.

И не спи. Это могут заметить.

 

Запоминать места, где будут рады,

В чужой судьбе устраивать погромы,

В своей не прибираться — нафиг надо,

Устраивать приемы против лома.

 

— Что спросила? Что я? От чего защищен?

От дождей и снегов.

— Так порежут.

— Да кого?

— Поищи телефон.

— А еще

Светофор или грецкий орешек?

— Посмотри, как бегут.

— Пусть бегут, раз не к нам.

— Заберут?

— Полсугроба и ветер.

— Насовсем?

— До весны. Отойди от окна.

И не спи. Это могут заметить.

 

Молитвы принимать, потом молиться,

Ходить к друзьям и прятаться обратно.

Идти себе и вглядываться в лица,

Чтоб лица эти вывести, как пятна.

 

Даже если случилось и что, по весне

Никого не застали на месте.

Остается один эпилог: он был с ней,

С ним был Бог, и конец неизвестен.

Кто лежит, кто сидит, кто уже говорит,

Кто нуждался в одной сигарете —

Дочитал — успокоился. Сядь, посиди.

И не спи. Это могут заметить.

 

Нуждайся, если надо. Если продан —

Купи хоть в долг, и пусть смеются черти;

Живи в душе, последний враг народа,

И, первый друг всему, бледней до смерти.

 

 

 

* * *

 

В прошлом году я совсем одичал

Отощал, будто снова иглу постиг

И в карманах скука, и в душе печаль

Жил в Москве — не корысти из, а из глупости.

Язык без костей был, и длинный, как борода

Но с кем ни базарил — ничего не радовало

Наконец, украл турецкий свитер, продал

Купил водки две бутылки — очень надо было.

Не видел женщину одну больше года,

Она меня любила, но не когда я ее:

Она примолкнет зло, а я ору сходу

На стуле сижу и ругаюсь, наяриваю.

Она выводила из себя элегантно, как из "Кадиллака"

А я доставлял удовольствие и выходил доверчиво

Я любил, плевал, а она злилась и плакала

Злилась утром, разумеется, а плакала вечером.

Короче, звоню, раздеваюсь, прохожу в комнату

Она вносит поправки — торжественно, как гроб.

Изменилась за год: взгляд сильно погнутый

Да и я за год немало огреб.

— Давай, рассказывай, — а глаза такие добрые —

Почему еще жив... Разговариваем врукопашную

Сижу, как на иголках — влюбленный и собранный,

Строю из себя вавилонскую башню:

Ушлая природа пустоту не терпит

Сегодня яма здесь, завтра куча там —

По плану должна возвыситься до смерти.

Уже до смеха, приближается к поцелуйчикам.

Глаза в кучу — ни пройти, ни проехать

Взгляды вокруг смеха кружатся ведьмами,

По губам искажения пошли и помехи,

Будто червяка докуриваю последнего.

Ручейком гадости сейчас впаду в немилость:

Моя вера котлетками, и упреки — соусом:

Голод-то не тетка... А вот и зашевелилось,

У нее, кажется, нежность; у меня — волосы.

Уношусь с милой в рай на балконе,

В военизированный этот рай получаю мандат:

Присутствует муж, и она его гонит

В комнату к родителям, нарываясь на скандал.

Сидим в тишине — нежно и наконец-то —

Счастливый любовник и несчастная жена;

На диване для меня освобождается место.

Сейчас будет ясно — бардак или тишина.

Улавливают напряжение мои ушки на макушке,

И я всех примиряю, и никто не обижен,

Как Александр Матросов, падаю на раскладушку

Завтра она раскается, и еще год не увижу.

 

 

 

 

УДИВИТЕЛЬНО МАЛЕНЬКИЕ ТРАГЕДИИ

 

(О чем молчат ненавязчивые)

 

Моему другу и учителю Александру Пушкину

с любовью и уважением.

 

Сальери. — Что ты принес?

Моцарт. — Нет, так, безделицу. Намедни

Бессонница моя меня томила,

И в голову пришли мне две, три мысли.

Вчера я набросал их. Мне хотелось

Твое услышать мненье.

Сальери. — Говори.

Моцарт. — Появляется Автор. Выгладит он молодо.

Тут же скручивает цигарку —

И где насобачился? Пока он стоит на остановке. Холодно.

Из-за Угла осторожно появляется Автобус. Прячется.

Угол умудрено прикидывает расклад.

И вдруг улыбается — жутко и невыносимо:

У Автора не выдерживают нервы. Он уходит, все послав,

И Автобус с хохотом проносится мимо.

 

Сальери. — Ах, Моцарт! Как безделицу такую

Ты можешь вспоминать?

Моцарт. — Я поясняю

 

Что в тот же вечер, как будто назло —

В разгар веселья (с куревом, водка неплохая)

Автор взволнованно смотрит на потолок,

И выходит из комнаты, многозначительно вздыхая.

Все переглядываются. Оленька встает:

Она выпила, но пока еще слишком мало.

Оба журналиста поддерживают ее...

И потолок падает под звуки "Интернационала".

 

Сальери. — И ты смеяться можешь?

Моцарт. — Ах, Сальери!

Ужель и сам ты не смеешься?

Сальери. — Нет!

Моцарт. — Пойми Сальери — это было. Веришь?

Я прочитаю.

Сальери. — Быль?

Моцарт. — Скорей, сонет.

 

Эпицентр России. Похмельные ландшафты.

Железнодорожная станция, размером с трамвайную.

На рельсах с сумкой в руках спит Автор.

В будке спит Стрелочник, пар вываливая.

Женский голос. — Вставай, дорогой.

Мужской голос. — Ну, сразу — и с вилами.

Женский голос. — Виктор, отцепи вагон.

Мужской голос. — Сейчас милая.

Катится вагон по рельсам заснеженным.

Стрелочник — маленький, и косой, как заяц.

Уходит. Неизбежно

Вагон приближается. Автор отползает.

 

Все. — Браво, браво.

 

Сальери. — Так пей же.

 

 

 

 

 

ПОСЛЕДНИЙ КОНСТАНТИН

 

Медленнее нейтрона и элементарнее, чем Ватсон,

Только сильнее их обоих опух

Константин идет на кладбище сдаваться

Мысленно перебирая рисовую крупу.

Восприятие давно выставляет за порог,

Задом повернулась головы избушка

И останавливаются, открыв в изумлении рот,

Биологические часы с поехавшей кукушкой.

Выражение лица меняется отчаянно:

То слезы из глаз, то улыбка из губ,

Будто на улице Малышева печали и

Радости попадаются на каждом шагу.

Больше и не хочется скакать себе по полю

И в глаза красивые убежденно врать,

Глаз и нету, вроде бы, и часы-то пропили,

Счастье — дело прошлое, и сапог порвал.

Кому продал техпаспорт от лунохода?

Какие такие кассеты одноразовые?

Собачки кругом кушают бутерброды —

Где это видано, о чем ты рассказывал?

И Константин проходит как бесхозный по Земле,

Вспоминая с особой нравственной силою,

Как какую-то женщину сорока с лишним лет

Умудрялся весь вечер называть своей милою.

Не пахала мимика на пьяном лице,

А грузишь разум в голову обуженную —

Так будто запускаешь "Doom" или "Hexen",

И видишь в руках стакан, а не оружие.

В судьбе, гармоничной и тяжелой, как фортепьяно,

Выпивка необходима, а концерты — неизбежны:

Любовь объединяет алкоголиков пьяных,

Трезвых алкоголиков объединяет надежда:

Дома, поди, и нет никого,

Или есть — еще того не лучше —

Эдакая в подвесках королева Марго,

Или пустые бутылки и мусора кучи.

Но прошлого Константин уже не боится

Он знает о том, что будет потом,

Возвращаясь домой методом Маленького Принца,

Которого удав заглатывает целиком.

Рожденный, как план в голове у Фикса,

Вскормленный матерью картошкой с котлетами,

Константин спокоен, как воскресная горбольница,

И звучит энергично его песенка спетая:

"Разворачивайте в марше белка моего сверток,

Особенно, если найдете через пару недель.

Живые люди — личинки мертвых

И легко окукливаются в любой среде".

А на кладбище холодно и бабушек россыпи,

спит в цветах искусственных несколько скотин.

Константин похоронен — слава тебе, господи

Стоя над могилой, думает Константин.

 

 

 

МОНОЛОГ ТРОЯНСКОГО КОНЯ :

 

(СОВЕСТЬ НАПАДАЮЩЕГО ПОСЛЕ ОДИННАДЦАТИМЕТРОВОГО УДАРА)

 

Под грудью его волосатой сердце рвалося на части.

Гомер — Вересаев.

 

Майн Шлиманн! Ты ищешь за Трою? Пустое, поверь мне.

Не скоро найдешь, коль закладывать начал за галстук.

Спроси у меня. Я-то знаю... Тут греки намедни

Просили ответить, и очень, но я отказался.

В историю кружки не выльешь историю пива.

История Трои по горло наелась, и, кстати,

Удержит любую осаду. По личным мотивам

Елена мертва, а с истории этого хватит.

Нашелся же лекарь — застенчивый был, бородатый...

Все гладил меня и учил вычислению суммы...

А я ему — на про Елену — мол, жили когда-то,

Потом разбежались... Сплошное вранье, ты не думай.

А тут уж народу нашло — все цари или принцы

Пьянющие — то им дыра, то им пагубный климат...

Елену увидели. Звали гулять и жениться.

Сначала дрались, а потом воевали, мой Шлиманн!

Он сам перегрелся — мол, все перетрет, только где там —

Как начал втирать им — а там же сплошные герои...

Сперва извинялся, потом оказался поэтом.

Поэтом, Майн Шлиманн, Гомером. Ты в курсе за Трою?

Стояла осада. Елена! Я бил ей на жалость.

Античное дело, я думал — бывало, любили,

Так долго, что вплоть до кентавров... Она отказалась -

Мол, лошадь, и лошадь. Елена — тяжелое имя.

Шли годы. Сюжет развивался. Осада держалась.

Гомер — занимался со мной культуризмом порою;

И как-то с утра, сознавая, что делает гадость,

Сказал мне смущенно: "Братишка, давай это... Трою...".

Елена смотрела в упор. Я стоял на асфальте.

Елена ждала — мол, любила когда-то — да что там...

Гомер суетился и плакал. Все ждали пенальти.

И шел я одиннадцать метров к троянским воротам...

Повозкой назойливой сзади поехало время,

И тысячи скрещенных звезд поднялись на колени.

Мой голос влюбленный! Ты был беззащитен и светел.

Мои бессистемные руки пытались ответить.

Под кожею билось тяжелое имя чужое;

Троянцы из Трои сбегали по двое-по трое.

Троянцев ловили, и били, и били по яйцам.

С отбитыми яйцами быстро погибли троянцы.

Войска выносили квартиры и пили сухое.

Елена боялась солдат: десять лет, как в походе.

Парис притаился под деревом, аки масленок.

Елена теряла значенье. Запахло паленым.

Теряя контроль над собой и теряя надежду

Елена прикинула риск. Повернулась. Пыталась

На глаз оценить мою преданнось. Скалилась нежно.

Я ржал истерично. Теперь я показывал фаллос.

Она, пожимая плечами, скривила ****ьце,

И я ей в лицо истекал своей спермой хорошей.

И птицы на небе разжали холодные пальцы,

И птицы на небе заржали в кривые ладоши.

...Записывай, Шлиманн. Лет тридцать. Жената. Еврейка

Скорее всего. Но царица — держаться умела.

А я не царица... Пиши — по утряне ефрейтор

Чего-то порылся, и — надо же — бросил мне тело.

Я шел через поле и имя тяжелое вором

Нашел и тащил, и глодал, и безокою птицей

Клевал и копытил его близорукое горло —

Как стая милиций, моих закадычных милиций...

Которая печь будет печь этот лакомый запах?

Когда это имя заведомо выпадет на пол?

Спина прохудилась тогда-то, причем он впивался —

Холодный трезубец его растопыренных пальцев.

...Майн Шлиманн! Ты все еще ищешь? Найдешь — ну и что же?

Такие, как ты, вечно ищут, и вечно находят —

А мне отвечать, и кругом эти пьяные рожи,

И всем надо в Трою... Послушай — давай о погоде?..

 

 

 

 

СИНИЙ ЧЕЛОВЕК

 

Мой друг. Я устал, как мерин —

От себя, и от пьянки вроде.

Стыдно Богу, что я в него верил,

Но он только руками разводит.

Голова моя хлопает глазами, большими, как апельсины,

А в комнату вваливается какой-то демон с открытым пузырем -

Весь на шарнирах, испортаченный — конкретно, синий,

И предлагает мне накатить с ним вдвоем.

По воскресеньям на Изоплите необычайно грязный снег,

И соседи заводят веселые магнитофоны и перебранки.

"Короче", — говорит синий человек,

И достает из пальто стаканы и полбуханки.

Я спрашиваю его — "Браток, ты откуда? Из местной мафии?"

Он воспринимает это, как предъявку и покушение,

Но успокаивается, и начинает рассказывать мне свою биографию,

К которой я не имею ни малейшего отношения.

Удивляет меня: "У Вовки совесть не чиста.

Вовка — это я... Знай, что пидор твой Вовка:

Прожигал жизнь, и прожег, — мол — в четырех местах,

Вкладывал деньги в друзей, а друзей — в ментовку".

Потом, как трактор, по дому колесит,

Считая свою жизнь гениальной мрачной картиною,

И какую-то женщину, не переспавшую с ним,

Называет ментовской сучкой и злоебучей ****иною.

В это время комната становится рассадником:

Входящие в нее тут же выглядят оседлыми.

И алкаши, как порубленные всадники

Сползлись на крыльцо и о чем-то беседуют.

Синий человек орет кому на-

До в окно, и братва заваливает.

В это время над домом восходит Луна

С фиолетовым штампом: "Палево".

...Пить в горе, и в радость, и в житейскую стынь

Можно и на халяву — с живущими по соседству:

Достаточно казаться доверчивым и простым,

И не использовать дополнительные денежные средства.

Но, на шару наживая бухло, наживаешь врага —

Сидишь на стуле забыченный и бурый,

А синий человек твердо стоит на рогах,

И за ним стоит вся блатная культура.

Синий человек блюет, падает на колени,

Не отвечая на вопрос "на *** мне такие подарки",

И я угрюмо и молча допиваю портвейн —

Самый распространенный и худшей марки.

Мой друг! Сейчас я тяжко и капитально греюсь —

Пора подвязывать с этим Изоплитом, и

Кто-то выхлестнул окна беззубую челюсть —

Я один, и ****о разбитое.

 

 

 

 

* * *

 

Я Гойя, я горло, я горе, и т.п.

А.Вознесенский

 

Ты Гойя. Ты горло. Ты горе

Сорок первого года.

Я Бродский, я скотский, я вроде

Любил. Подавал себя: подан.

Щелкал зубами — не разнообразнее компостера,

Мучался, как дьявол, минетом зачатый:

Шел на Голгофу, а приходил в гости.

Искал лазейку, а находил перчатку.

Все знал и выжидал. Питал надежду

Комбикормами — жалко не залупой —

Когда в подруг или подружек между

Коротких слов вворачивал шурупы.

Исполнен страстью прямо как по нотам

По жизни пусть, и пусть дышу на ладан.

Умение казаться идиотом

Влечет к себе по прежнему, и ладно.

Еще не смерть, не вышли мясорубы.

Господь пусть отвернется: я стесняюсь.

Не рай я открывал, а рот беззубый:

Кладите ***, мадам! Сеньор, кладите палец!

Где ваши ставки — нате их обратно:

Моя душа не вынесла ремонта.

Я вас любил — так нежно, так бесплатно,

Так беспонту. Так вы любили с понтом.

Вы так любили, чтобы россыпь мата,

Чтоб дверь снести, не дожидаясь "кто там",

Лицо чтоб искаженное цитатой,

И чтоб смеяться с полуоборота,

Бежать по стеклам солнышком с икотой.

Всходить на трон. Что трон? — со стула падать.

Я больше не хочу казаться идиотом.

Мне этого теперь уже не надо.

Мне не нужна карьера наркомана.

Мне нужно денег полные карманы.

Я больше не хочу казаться странным.

Я меньше не хочу казаться странным.

Недурственна моя дурная слава.

Хитрющая, как Ротшильд в телогрейке:

За каждою моей душой — облава,

За каждою душою — ни копейки.

Душой не постигать, душою ерзать —

Так говорил, переходя на мат

Исус Христос в костюме паровоза

Сошедший с рельсов, неба и ума.

Америку открыть и перекрыть —

Какой светильник разума не видел?

Кругом метель — зима приходит сидя.

Не клады откопать — так хоть собак зарыть.

 

 

 

 

* * *

 

То буяню, то зову, то плачу.

Это приступ, это снова приступ

Снова грозной пьянкой я охвачен —

Я не буду больше пацифистом.

Помню, как гулял я молодым,

Помню, как вставляли в жопу клистир.

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Я не буду больше пацифистом.

 

 

 

ПРИНЦИП МАЯКОВСКОГО ДЛЯ МЕЛКИХ НАДОБНОСТЕЙ

 

Стихи пишу, извините за выражение.

Но не как какой-нибудь Бальмонт на бережку.

Хочу воспеть в аэропорт спешение,

И себя, выбегающего по свежему снежку.

На красный свет прошмыгнул не гордо я —

От скорости штиблеты по мостовой визжат.

Сходу выстаиваю очередь смехотворную:

Карета подана — садись и езжай.

Устраиваюсь поудобнее на сиденьице куцее,

Вот лодочкой отчаливаем от автостоянки пирса...

Курю себе, а тем временем по инструкции

Как утопленник, таксист в баранку вцепился.

За деньги с ветерком и комфортом положено,

Машина поворачивает боками белыми —

Не извозчик, поди, не трамвай краснорожий,

Да и я не пассажир — пассажирище целое.

Дорогой водитель, задумываться вам ли,

Зачем сквозь снегопад я на "Волге" несусь?

Может, по делу, как Ленин или Гамлет,

Или на помощь, как Айболит или Иисус.

Прокладываем курс сквозь времени заросль,

Каждую причину учитывая особо,

И вот ко мне неумолимо, как старость,

Приближается громада аэропорта "Кольцово".

Уже мчусь между баулами подобьем носорога:

Наклонивши голову и рыча в уме.

Ща зарегистрируюсь, и — адью, в дорогу.

Вот моё окошечко, вот мой документ.

И так протискиваюсь, и так — всё бесполезно:

Прилипла к окошечку какая-то гнусь.

Сияет, амбалина, как рубль железный,

А я-то как рублик бумажный, мнусь.

Руки не слушаются от нервов накала,

Уже начинаю думать всякое.

Ну вот, записали фамилию и инициалы.

Теперь зону посадки отыскиваем пятую.

Падают на Макара все шишки металлические —

Теперь во всю ивановскую зазвенел.

Опаздываю из-за того, что подозрительные личности

Проносят в салон смертоносный свинец.

В пиджаке — ничегошеньки. Очевидно, в брюках.

Исполняю руками взволнованные пассажи.

Ах ты — зажигалка звенит, подлюка.

Чья бы мычала — не работает, а туда же.

Хватаю чемодан и выбегаю все же.

Кончились несчастья, думаете? Отнюдь.

Мне венец персональный терновый положен

За несокрушимость мою сегодняшнюю и беготню.

Развеваются на ветру мои мытые волосы,

А трапу неймется — отъезжает, бандит.

Футболистом выскакиваю на взлетную полосу,

И остаюсь с самолетом один на один.

Так и сияет, отродье косоглазое...

Неужели взлетит? Этакая развалюха...

Пусть же с остальными летучими заразами

В лепешку разобьется, шакал его нюхал.

 

 

 

 

ЗИМНЯЯ СКАЗКА

 

Н. Некрасову

 

Однажды я без головного убора

Взял из дому вышел — был сильный мужик

Всю зимнюю пору был пьяный, бесспорно,

И без головного убора кружил.

Засыпаны снегом березы и ели,

Сугробов до жути, как я погляжу,

И даже с похмелья на этой неделе

В лесу наблюдается полный ажур.

Тут же зайчики шорох устроили в норах,

Там белочки подняли ****ский свой визг,

Смотрю, как гора поднимается в гору

И медленно яма спускается вниз.

Идет дурачина в тулупе овчинном —

Видать, не по чину бобры и песцы...

Чу! - ****ь одинокая шествует чинно,

И, шествуя, держит сосцы под уздцы.

И бляшки, и ляжки, и денег навалом,

Поскольку сияло ебло, как табло.

И будто забрало, раскрыл я ****о,

И, речь заготовив, прищелкнул еблом.

— Здорово, ****ина! Откуда деньжата?

— Из лесу деньжата, ох ё ты мое!

— Спецом ли поджаты они иль лежат там?

— Какое лежат там! Отец раздает.

(В лесу раздавались рубли и пятерки)

— А что, у отца-то большая шиза?

— Шиза-то большая, да больно он верткий —

Поскачет по лесу, и сразу назад.

— Куда ж, говорю, ты деньжата вместила?

(В ту пору, признаюсь, сидел без гроша)

— Куда я вместила? В карманы, вестимо, —

И шествует мимо, деньгами шурша.

Стою и вздыхаю, пытаюсь запарить:

— Постой, не плохая ль, случайно ты ****ь?

А коли плохая — с такою-то харей

Наверно, опасно по лесу гулять.

Намедни, видала, неслись феодалы —

Видать, феодалы — суровый народ?

— Да что феодалы? Я в рот их ****а

Однажды студеною зимней порой.

 

 

 

 

* * *

 

А. Пушкину и К. Чуковскому.

 

 

Глава 1.

 

Мой милый друг в халате белом,

Скажи, прошу тебя, скорей,

Чем болен я. Такое дело,

Мой сват и брат, мой доктор Фрейд,

Мой врачеватель импотенций,

Размерь мой пагубный удел!

...Давным-давно, когда младенцем

Еще звался я меж людей,

Когда не мог сказать ни слова,

Но брата различал с сестрой,

Я был Корнеем очукован,

Раздавлен тайной роковой.

Поэт слонов и телефонов,

Певец Кокош и друг Тотош!

Казалось, и на небосклоне,

Лицо твое я видел. Что ж,

Я счел "Федору" бесполезной,

И "Телефон" держал за вздор,

Но маршал тазиков железных

Являлся мне, как Командор.

Бредя из кухни или ванны

В часы душевной пустоты,

Я часто видел образ странный,

Переходящий все черты.

Бывало, промелькнет улыбка,

Меня сводящая с ума,

И вновь во тьме растает зыбко

Как сон, как утренний туман.

Года летели. Умер Брежнев.

Я рос — не грязен, не паршив,

Но кто-то снова, как и прежде,

Шептал проклятья мне в тиши.

Я опустился, бросил бриться,

Боялся в зеркало взглянуть,

И, даже выйдя из больницы,

Я плелся тихо как-нибудь.

Я полюбил державный приход

Винта, и просто анашу...

Однажды, сидя слишком тихо,

Я заподозрил странный шум.

Я помню каждое мгновенье:

Нет пульса, с сердцем нелады.

Перед глазами в откровеньи

Предстал Огромный Мойдодыр.

 

..........................

..........................

..........................

..........................

..........................

..........................

 

И я один, убитый горем,

Вернулся — весь, как был, раздет,

Не вяжущ лыка, зол, и вскоре

Мной рукомойник овладел.

 

Варианты ( из пропущенных строк )

 

Глава 2.

 

Во глубине уральских гор,

В селенье, спившемся убого,

Изба, как пьяный светофор,

Стояла посреди дороги.

И в ней, среди своих владений,

Платок сжимая носовой,

Сидел мужик, и ел пельмени —

Один, как грозный часовой.

.........................

Но как-то бог его послал.

Господь глядел нехорошо,

Грозя послушливым домкратом,

И тот оделся и пошел,

И к утру возвратился с матом.

 

...........................

 

 

 

 

 

* * *

 

Любовь и ненависть, награда и наказание имеют к нему

не большее касательство, чем, скажем, день и час.

Ф. С. Фицджеральд

 

Мне не оставить рухнувшие зданья

И фонари, заросшие травой.

Давно пора завязывать с собой

И с фактом своего существованья.

Всё чисто. Взгляды некуда бросать.

Общенья круг не делится на дольки.

Я существую — это факт, и только

Всплывает он, как тонут голоса.

Он весь плывёт, и, опытом окучен,

Не ищет лиц, что прячутся, ни тех

Мешочков, что, должно быть, в темноте

Замуровали боги для везучих.

И честь, с которой жили, кто хотел,

К нему придет, отдастся, и замучит.

Я прохожу пустые города:

Иду по льду и шаг пинаю шагом,

Как поезд, что опаздывает на год,

Плевал на всё. Такая ерунда —

Когда на небе кончится вода,

С него посыплется помятая бумага.

Шифровки во плоти, все шансы вряд,

Открытки в гости, в гости телеграммы:

Уже заходят — восемь, десять, дама,

И просят в них играть, и говорят —

"Твои до гроба", — что ж, не биты карты —

Отобраны все десять... Веселей

Амбиций прошлых разносить подарки,

Уйдя без трех

измятых и рублей.

Уже Луна способна не краснеть,

И неба не способна обезболить.

Билеты в рай с оборванным контролем

Летят себе, дешёвые, как снег.

Делите их, стыдливостью не мучась,

Сплетаясь даже судьбами в клубок

Один, пока меня не знает бог,

И не смогли постичь судьба и участь.

Какого черта должен побеждать

Я в этот раз? Пожертвуй сантименты,

Идущий в рай. Как жаль во мне клиента

Терять, мой Бог! Намерений не жаль.

А дуракам и смертникам везет —

Усну, и меня с водки пролитой

Автобус с лицом алкоголика

Обнюхает и увезет

Туда, где под серым цементом

Повесился куцый закат,

Где небо сожжет облака,

Как письма и все документы,

Туда, где я буду не нужен

Размашистым белым полям,

Где все мои тексты спалят,

И голого выпнут наружу.

 

 

 

* * *

 

Они ползли из-под кровати

И убегали от меня,

Какая — в чем, какая — сняв,

Но в нарисованном халате.

Внутри законченного дня,

В парах вина и никотина,

Сидела все-таки Ирина,

Направив груди на меня,

К каким-то сказочным знакомым

Направив помыслов отряд,

И хохотал стаканов ряд,

И я был в юности и в коме.

И голоса нетрезвый олух

Был без оков, и был таков:

"Чем дальше в лес, тем родней кров,

И наломаешь дров тяжелых".

Я говорил. В хмельной вуали

Она сидела у земли,

Крылатых мыслей журавли

Из головы не вылетали.

 

И вдруг я загадочно, как по-японски,

Сказал, возвышаясь в махровом халате:

Мол, туфли получишь ты в первом киоске,

В другом тебе выдадут белое платье.

Узнав, что не принц я в глазах ее светлых,

Сказал ей с обидой, но все-таки твердо:

Что третий ларек превратится в карету,

И можно поехать на танцы в четвертый.

Где снова окажется девственной плева,

Столом сервированным — водочный ящик,

Где примут тебя как и за королеву,

Но в полночь, наверно, придет настоящая.

И в восемь она уползла на корячках,

Пугаясь дворцовых мазурок и вальсов,

То зная, во что превратится жевачка,

То думая — вдруг я над ней посмеялся.

Очухался я, как портрет на обложке,

Вернее, случайно раскрытой странице:

Она возвращалась в одной босоножке,

Сказав, что вторая осталась у принца.

 

Всегда нет времени проверить,

Бросая сумрачный подвал,

И свет несется, и слова...

От фонаря — как от холеры.

Они ползли из-под кровати

И заползали на нее,

Срывая черное белье

И пуговицы на халатах;

Потом я вез их по домам,

Читая Блока и морали,

Но строчки в них не попадали,

Как почерк — в строчки телеграмм.

И вот они по миру бродят —

Кто в шубе, кто — без сапогов,

Проходят воду и огонь

В своеобычном женском роде,

Чтобы понять потом: увы,

Отжить — не значит отвертеться,

И легче пить вино от сердца,

Чем есть топор от головы.

 

 

 

 

ПОБЕГ

 

М. Тюмковой

 

Колючка трещала и с матом,

И с каждым сугробом вперед —

Был кипиш. Все было ****ато.

Казалось, никто не пасет,

За каждой моею спиною

Лучи между сосен совать —

Фонарь поскользнется по пояс

И вынырнет — вот голова.

То облака смятая туша,

То белые кости берез —

Разбитую голову кружит,

И вертит, и тошно до слез.

До смеха — ни ветра, ни боли,

Ни веры бежать — помолись,

А что там молиться за волю,

Скорее бы уж замели.

Какие-то домики мимо,

Заборы — Сибирь ли, Урал,

Бегу, улыбаюсь счастливо,

Бегу и ору, как дурак.

На горле давлю сухожилья,

А голос не внять, не унять —

Он справит лохматые крылья,

Расправит и справит опять.

Пинает, копытит ли душу,

И мстит, словно бог — на авось

За небо, дрожащее лужей,

За ноги, скользящие врозь.

Клинически белая трасса,

Кладбищенски-черный патруль —

Луна ли засветится басом,

Поманит и в пепел сотрут —

Заскалятся хачики скопом,

И фиксами будут сверкать,

И будут пинками под жопу

Засовывать в кузов зилка...

Туда, где деревья столбами,

Где воздуха желт парафин,

Да волки с тяжелыми лбами,

Да зона, да к черту, да блин —

Схватили и дернули сбоку —

Как снега ментов намело,

И бабы, как ружья из окон,

Смотрели и фыркали зло.

 

 

 

 

ЧЕРНАЯ ЦЕРКВА

 

З. Степановой

 

Что за пятнами небо померкло,

Что за хлещет дождем темнота,

Только пристально, пристально так

Заколочена черная церква.

Заморочил себя ли, не спас ли,

Заплутал ли дорогой ночной,

Только в небе звучали и гасли

И остались звучать надо мной.

Чуть луна повернется и глянет —

Хохотало в пустой голове,

Убегал ли ночными дождями,

Засыпал ли на мокрой траве.

Или тучи ветрами косило

И казалось, что выбрался сам,

А к утру расступались осины

И к воротам носили бросать.

То тоскою обратно затянет,

То дорогу затянет петлей,

В плечи небо впивалось когтями

И кружило над самой землей.

Далеко-далеко за лесами

Так расколото церква встает —

Где-то солнце взойдет и повянет,

Где-то облако вниз упадет.

Где-то пятнами небо померкло,

Где-то хлещет дождем темнота,

Только пристально, пристально так

Заколочена черная церква.

Будто вынули голым из ванны

На мороз — как взялась, как смогла,

Как любила, что я полупьяный

Просыпался с тобой пополам.

Вспоминай, как мы жили с тобою,

Вспоминай — это все ерунда,

Что меня с каждой новой весною

Все сильней тянуло туда,

Что все чаще молчал и не верил —

Говорил, дескать, все хорошо,

Что оделся и встал перед дверью

И с дождями ушел, и ушел...

Что за бог — то спасет, то разденет,

То нахаркает в душу судьбе —

Я сошел по покорным ступеням

И остался любить о тебе.

И валяются рваные кеды,

И юродивый палец сосет,

Я уеду отсюда, уеду,

На трамвае уеду и все.

Фонари остановятся с лязгом

И погаснет весь мир по слогам —

Я вернусь бородатый и грязный

На шершавых и длинных ногах.

Я вернусь, если кончится вечер,

Если смерзнутся перышки птиц,

Чтоб уткнуть в твои теплые плечи

Головы моей лопнувший шприц.

Я увижу тебя через поле

И рвану как сугробами вброд —

Убежать мне на долгую волю

Из железных скрипучих ворот.

Где-то пятнами небо померкло,

Где-то хлещет дождем темнота,

Только пристально, пристально так

Заколочена черная церква.

 

 

 

 

* * *

 

Молчи, Лаврентий. Скоро, очень скоро

Умолкнет моя грузная душа.

Ты прав, старик, что все решает шаг,

Ступающий по полу коридора,

А стенограммам наших разговоров

Удел один — храниться и ветшать.

 

Смотри в окно — кого-то провожают,

А нас с тобой не будут провожать —

Ты знаешь, все порой решает мать,

Пекущая на дачу или к чаю,

А нам с тобой — салют и пепел в мае.

Поверь, старик, нам нечего терять.

 

Не бойся, Палыч — закури, налей,

Закат пока что во Владивостоке.

Запомни, Палыч, все решает покер,

Покуда он не скомкан на столе.

Все ходят враз, и некогда жалеть,

И вспоминать ошибки и уроки.

 

Когда придут и спросят про меня,

Я буду на работе или дома.

Мне все равно — за нас решает гномон,

Загородивший свет своим теням.

Наплюй на жизнь, Лаврентий. Хватит дня

Понять, что мы с тобою не знакомы.

 

Когда уйдут — забудут, вероятно,

О том, что я всего лишь человек.

Пойми, Лаврентий, все решает снег,

Курсирующий к небу и обратно,

Вечерний снег, густой и троекратный.

Пойми, Лаврентий, все решает снег.

 

 

 

 

* * *

 

Я сидел за столом в ресторане напротив вокзала

И мои поезда проносились и дальше неслись

А она оставалась, со мною коньяк допивала

И смотрела мне в рот, и звалась не иначе, чем жизнь

Мы шатались вдвоем, мы искали до одури номер

И зашторили окна, и в этой тиши гробовой

Мне катались по горлу громадные снежные комья

И носило меня, заносило пустой головой

Я спросил у нее, раздеваясь худыми руками,

На кого я похож, незаметно прослушав ответ

И трясло меня с ней, и совсем отшибало мне память

И катался в закрытых глазах недостаточно муторный свет

Я с ней спал и любил. Это было не много, не мало —

Года три на двоих между окон и выцветших стен,

И скрипела кровать, и все время рвалось покрывало

На кровати дрянной, в привокзальной дрянной темноте.

Я не кончил тогда и свернул свое жалкое тело

И она без следа отвернулась к стене от меня

И спросила потом, почему она всем надоела

И что делать теперь, и за что ее все матерят

Я ответил со зла, присмотревшись к потекшим ресницам

Что не надо молчать и не надо курить сигарет

Что давно ей пора не любить, а ходить по больницам

И что ждут ее там, где ее, сердобольненькой, нет.

Но она не ушла, докуривши последний окурок

И легла на кровать вперемежку с постельным бельем

Так бы знать у кого, у кого нынче спит эта дура

Эта дура, которую мы зазываем и ждем

Я сижу в темноте на пустой и холодной кровати

И пытаюсь на слух распознать, кто заходит в подъезд

Где ее не хватало всегда, а на всех и не хватит

А она и не помнит навеки покинутых мест.

 

 

 

 

* * *

 

Это тянет в окно — не утянет —

Просыпаешься, куришь и спишь,

И пустые коробки с дождями

Мне не крутятся, падая с крыш.

Мне луна, зажигаясь от спички —

Под луною мне счастья искать —

Убегать по ночным электричкам

И по кучам сырого песка.

И от дома до самого ада

Догонять мне тебя, догонять —

По грязи зашатаются падать

Два мои деревянных коня.

Все быстрее сбивается с толку,

Ветер небо разбил и провыл,

Отрешенно кружатся осколки

В раздувающий шар головы.

И мотает короткую шею,

И глаза пятаками монет

Поднимают и снова немеют

Деревянные лапы коней.

Эта шея не рвется, не рвется,

Деревянные кони визжат —

Как-то высунуть торс из колодца

И накинуть на плечи пиджак.

И мотает короткую шею

И глаза пятаками монет

Поднимают и снова немеют

Деревянные лапы коней.

Прищемить и не выдернуть солнца,

Этот лучик все также прижат,

Эта шея не рвется, не рвется,

Деревянные кони визжат.

И пока продолжается палец,

Бесконечно направленный в грудь,

Поскачу я, хрипя и ругаясь

Не замерзнуть. Замерзнуть. Уснуть.

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

 

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь,

Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
   — Вернер Гейзенберг

Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

© 2009–2026  schokn.ru

Стояли звери около двери,

В них стреляли, они умирали...

Стихи очень маленького мальчика

Все материалы размещенные на сайте принадлежат их владельцам. При копировании материалов ссылка на источник обязательна! Администрация не несет ответственности за нарушения авторских прав, все материалы содержатся на сторонних ресурсах, все ссылки скрыты.

КОНТАКТЫ

 

Россия, г. Москва, ул. Зорге, здание COMCON.   

schokn@mail.ru  |  +1 212 736 3100

КОНТАКТЫ

 

Россия, г. Москва, ул. Зорге, здание COMCON.

schokn@mail.ru  |  +1 212 736 3100

КОНТАКТЫ

 

Россия, г. Москва, ул. Зорге, здание COMCON.   

schokn@mail.ru  |  +1 212 736 3100