Schokn / ЩЕкн

КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь, Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
— Вернер Гейзенберг


Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

ЗАРУБЕЖНАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон
HORST LANGE

Перевод Е. Витковского

 

 

АНГЕЛУ, СБРОШЕННОМУ ВЗРЫВОМ БОМБЫ

 

Тяжко, тяжко рухнувший с колонны,

больше не причастный небесам,

падший, состраданьем обойденный

тех, кого спасти не в силах сам,

утерявший право благодати,

сгинувший боец верховной рати.

 

Скорбно, скорбно сверженный с портала,

прежде — небо видевший вблизи,

но, когда земля вострепетала,

к ней слетевший, — чтобы лечь в грязи,

в пропасти печали безграничной —

с ветвью миротворною, масличной.

 

 

 

 

НОЯБРЬ

 

Ноябрь. Переполняя берега,

копясь и клокоча в подземных венах,

взбухает влага русел сокровенных —

и заливает угли очага.

 

С Медведицами гаснет Орион,

охотник умер, звери сгинут вскоре;

одна лишь смерть царит в ночном просторе,

объемлет землю беспробудный сон.

 

Возносится хорал во мрак незрячий,

огни блуждают, и на вой кошачий

похожи бедных душ ночные плачи.

 

Гниет на черенке последний плод,

все погибает так или иначе,

и все, томясь терпеньем, света ждет.

 

 

 

 

КОШКИ

 

Один лишь ветер здесь хозяин;

разбита дверь в дому;

я ветром и войной измаян,

и я вхожу во тьму.

От косяков, от створок

вскипают пыль и мгла,

и смотрят в черный морок

пустые зеркала.

 

Далекой канонады эхо

долдонит о войне,

но треском скорлупы ореха

отсюда мнится мне.

Подальше от придворка,

от трупа жеребца,

настороженно, зорко

вступаю в дом с крыльца.

 

На окнах — мертвые герани,

листва ушла под лед,

и снег, я чувствую заране,

вот-вот кружить начнет.

Зима единым махом

готовится не зря

весь мир засыпать прахом

из торбы декабря.

 

Клубятся сумерки, как споры

гриба дождевика,

здесь, где бывали разговоры

в тепле, у камелька;

но тени здесь незрячи,

угрюмы и густы,—

лишь голоса кошачьи

звучат из темноты.

 

Ножи когтей в атласных лапах

не позабыв прибрать,

спешат на человечий запах,

как вурдалачья рать,—

винтовка бесполезна,

во тьму уходит взгляд:

незримо, нелюбезно

мне уходить велят.

 

Ласкают девушки, играя,

пушистых малышей,—

крестьянин селит в глубь сарая

управу на мышей,—

но, так или иначе,

мне медлить здесь невмочь:

я слышу смех кошачий

и отступаю в ночь.

 

 

 

 

ПОТОК

 

Памяти Георга Гейма

 

Великий ловчий, Орион, забудь свою дремоту,

Иль нынче свора звезд не зоркая, не злая?

На синегривых лошадях начни парфорсную охоту

И гончих бури отпусти,—давно не слышно лая.

Ночь рушится на горизонт и дышит тяжело,

Ушло светило, и на мир туманный плат наволокло.

 

Взрастает исподволь мороз и забирается в леса,

Загривок в снежном серебре, шерстистая гиена

Кинжальные клыки вонзает в древеса,

И плачет янтарем во всю длину распоротая вена.

Вот лопается лед, в потоке вскрыта рана:

И разомкнулись челюсти капкана.

 

Там корабли вдоль берегов, отряд чудовищ древний,

Лежат, как мокрые костры, во льды неколебимо втаяв,

И неуклюжие указывают штевни

Туда, где вдаль сугробы мчат, как стая горностаев.

Из черных прорубей, что днем топор понарубил во льду,

Рыдание глубин звучит на холоду.

 

О смерть, ледовый призрак, что в снегах скрывается тяжелых,

Ты рыба жирная, ты шлепаешь губой,

Ты гибель чахлая, хрипящая в прибрежьях, на пустых раздолах,

Огромный водянистый склеп реки, плывун, влекущий на убой.

Поэт, чьей волею потустороннее заговорило по-людски,

Как птица на манок, спешит в капкан от мертвых берегов реки.

 

Большие крылья на плечах приращивает вихрь поэту,

Чтоб он зловещей радости парения вкусил;

Поэт не знает той руки, что жизнь его, словно фальшивую монету,

Стремится гнусно разменять и, торопясь, вконец лишает сил.

Он — реющий фантом, а сталь речного льда топорщится, грозя,

И в трещину ведет жестокая стезя.

 

Его еще слыхали рыбаки на хмурых берегах, в фонарном свете,

Как звонок голос был, но оборвался он во тьме сырой,—

Потом они пошли на зов, неся багры и сети,

Однако полынью закрыть успело свежей белой кожурой.

Еще звучала песнь, не внятная живым, — реке и гибели назло.

Ни с чем осталась смерть, зато пришел покой, бессмертие пришло.

 

 

(Георг Гейм (1887—1912) — немецкий поэт, представитель

раннего экспрессионизма.)

 

 

 

 

КОМАРИНАЯ ПЕСНЬ

 

Никнет блеклая завеса,

Сырость без конца

От реки ползет, от леса

И сливает запах кресса

С духом чабреца.

 

Птицы в небе ни единой,

Все поля пусты,—

Лишь звенит над луговиной

Зуммер песни комариной

С малой высоты.

 

Воздух полон зыбкой дрожи,—

Словно облака

Вьются, прикасаясь к коже,

К волосам, в движенье схожи

С лаской ветерка.

 

Пруд — в кольце из краснотала:

Если б глянул я

В воду — ты бы мне предстала,

Словно в глубине кристалла,

В дымке комарья.

 

Гляну в зелень тьмы глубинной,

Вижу в тот же миг:

Там стоит живой картиной,

Тростником одет и тиной,

Странный мой двойник.

 

Рыба в озере взыграла,—

Отвернись, молчи,

Комариного хорала

Вечный слушатель в устало

Медлящей ночи.

 

 

 

 

Хлеб насущный | Das tägliche Brot

 

Перевод — Антон Чёрный

 

Отрезав дням былым ржаного каравая,

Я ел и крошки собирал сперва

И сыпал из горсти, помалу отдавая

Столу, как пашне, где суглинок и трава.

Так летний край недостижимый мне явился,

В крови моей воспоминанием забился.

 

Я грезил, слыша теплый дождик над стернею всхожей,

Под тонким дерном прела гниль, замытая водой,

Затем в высокой ржи мужчина с женщиной возлег на ложе,

И жарким ветром золотило колос молодой,

Я видел также, как свежо алели нивы,

Им гибель взмахами несли жнецы трудолюбивы.

 

Се достояние, что мне

  как невозделанный надел принадлежит,

Отцом отцов посеяно в начале дней,

Но мне уже неведом ход светил,

  чей отблеск пагубен для жит,

Забыты знаки в небе, на поверхности камней,

Места, где мертвые лежат в покое,

Где их баюкает подземное теченье колдовское.

 

Так дважды напитал меня сей плод,

  не мной взращен, и за столом

Жнецы умершие расселись, хлеб глазами пожирая,

А я давно забыл спасительный псалом,

Что мать читала, хлеб от порчи защищая —

Ведь надо быть настороже, коль наши стены почему-то

Богам благословенным больше не дают приюта.

 

 

 

 

Похвала преходящему | Loblied auf das Vergängliche

 

Перевод — Антон Чёрный

 

Изъят из мрака чрева,

Как семя покидает плод,

Явился он у смерти на краю —

И боги взор с посева

Не сводят с облачных высот,

Клубами мчась к небытию.

 

Над ним по небосводу

Текут кометы древними путями,

Глаза его слепы и серы испокон,

И только год от году

Ясней небесными гостями

Давно начертанный закон.

 

Пусть расцветает лето,

Зеленый тянется листок,

И в бороздах изнемогают семена,

Но даже песня цвета,

Земли рождающий исток,

Ему не внятна, не нужна.

 

Ведь каждой жизни новой

Дано начало брать из гибели чужой —

Из остывающих ладоней матерей,

Из черноты дерновой

Подняться телом над межой,

Достигнув участи своей.

Хорст Ланге (Horst Lange). Ланге Хорст (1904—1971) — прозаик, поэт. Учился в веймарском Баухаузе — знаменитой высшей школе искусств. Был связан с литературной группой журнала «Ди Колонне». Произведения Ланге — как его поэзия, так и проза — питались в основном образами родной силезской природы, пейзажами Одера, а также опытом пережитого в двух мировых войнах. Любимыми жанрами Ланге были баллады и длинные стихи повествовательного характера.