Schokn / ЩЕкн

КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь, Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
— Вернер Гейзенберг


Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

ЗАРУБЕЖНАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон
Heinz Piontek

Перевод В. Микушевича

 

Окно

 

Когда оконная рама

дрожит и стекло дребезжит,

ветер ли это над домом

или с приземистым громом

в поле гроза бежит?

 

Или телега это?

Пыль пристала к стеклу.

К ржавым задвижкам лето

льнуло всплесками света

горячего на полу.

 

Сухие крохи замазки,

неведомое вокруг.

В окне мне видятся сказки

и все, что ткет без подсказки

в гардине ветхой паук.

 

 

 

Землемеры

 

Железом землю ранят все подряд.

Скопленье кольев красных или белых;

давно глаза слезятся и болят,

крик застревает в глотках загрубелых.

 

Один расправил карту деловито,

другой, вращая оптику, моргнул,

и в перекрестье движется ракита,

помощник в точку схода вновь шагнул.

 

Не обошелся третий без линейки,

а тот вступил с подсобниками в спор;

они сосут лениво носогрейки

начальству своему наперекор.

 

Все носят шляпы, куртки шерстяные;

роса и пыль у них на сапогах,

втыкают в землю камни межевые

и листья ощущают на зубах.

 

Они считают. Линия точна.

Нужны приборы для того, что зримо.

Нежнейшая вдали голубизна;

но циркуль здесь. Все в мире измеримо.

 

 

 

Остров осени

 

Японский рисунок

Дымка везде —

на травянистом склоне

упругий бамбук.

Как сквозь прозрачный шелк,

виден буйвол и голубь.

Блюдо

с маслом гвоздичным

несет монах в храм.

А куртизанка грустит:

коснулся ее цитры

в былое канувший год.

 

 

 

Обед мусорщиков

 

В тени бочонка с булькающим варом

хлеб тминный режут средь поблекших трав

и невзначай подмигивают фарам,

лоснящееся сало разжевав.

 

Запить горячим кофе корку впору,

желтеет в белой бороде яйцо,

и козий сыр мешает разговору,

а полдень маслом дышит им в лицо.

 

Их шляпы и лопаты средь ромашек;

с губ вытирают мусорщики жир

и, не стыдясь бесхитростных замашек,

вдруг постигают, как причудлив мир.

 

Вишневка согревает кровь рабочим;

расселись, пепел в трубках вороша.

О будущем напоминает, впрочем,

холм щебня... Пусть! Жизнь все же хороша.

 

 

 

Найденная вода

 

Довольно ждать!

Не время

задавать вопросы

и толковать сны:

 

я покажу вам воду.

 

Ее глубь

как радуга,

твердь ее зеркала

разбилась ради ваших губ.

 

Порывы ветра

шлет она

и увлажняет узкие глаза печали.

 

Вы теряли кровь,

но вода пока еще ваша.

 

Так защитите воду,

ибо воздух

местами высох.

 

Воде чужие

те, кого гонит

мысль по земле.

 

 

 

 

Воздух вершин

 

Красивое крепкое тело

планеты.

Вот оно — молчанье.

 

Две тысячи метров

над уровнем моря;

здесь медведи —

мотыльки,

галки —

цепкие пальцы

в своей стихии.

 

Язык у меня

без подпорок.

 

 

 

Брошенная

 

Твоя шея была моей башней,

твоим знаменем был мой подол.

 

Милый мой.

Сволочь.

 

Я припадала к твоему рту,

я упивалась дымом твоей трубки,

а ты променял меня,

как мужик надоевшего мула.

 

Я ложилась перед тобой

ничком и навзничь.

Шелковый галстук под кроватью —

вот все, что мне осталось.

 

Почему возраст

мою любовь превратил в пропасть?

Где справедливость?

 

Я все-таки хитра,

я все еще свешиваюсь

из окошка,

 

когда твоя блестящая машина,

груженная салатом и фруктами,

проносится мимо.

 

Твоя шея была моей башней,

ты сволочь.

 

Я расскажу детям,

что дьявол унес тебя.

 

 

 

* * *

 

Я Антон Павлович

 

симулирую здоровье

протираю пенсне

наблюдаю неизлечимых.

 

Единственный среди моих коллег

я вглядывался в бельма ссыльных

записывал крики побои

месяц греющий

в сахалинские ночи.

 

Господи укрепи мою память

дабы не писать мне больше

о скучающих девицах

об избалованных проходимцах

о зеленых и седых дураках.

 

И я рискую

описывать при этом

еще и вишневый сад?

 

Эти перечни действующих лиц, эти

хроники усадеб шлю я

в театры.

 

Правда

всегда неброская

и между словами

долгие паузы.

 

Так я в поте лица зарабатываю

пьесами которые проваливаются.

 

Старики меня хвалят

за неимением лучшего

молодые издеваются над моими

белыми перчатками они предпочли бы

видеть кровь.

 

Я уже слышу их голоса

вокруг моей

могильной дыры:

 

«О если бы он был

чуточку решительней!»

 

Как будто я

не с самого начала

восстал против лжи.

 

 

 

Сентябрьская рань

 

Вверху, внизу рассеивается пелена,

надежно всплывают предметы,

не нуждающиеся в словах.

 

Но при этом приходит

написанное теплой сильной рукою

письмо,

 

и в нем очевидность:

любовь мужчины

к женщине.

 

Ни вблизи, ни вдали

нет ничего такого,

что нуждалось бы в моих усилиях.

 

Без моего содействия сияет мир —

от голубого неба

до корней дубов

и до земли, блестящей, как медь.

 

Но этой светлотекущей жизни

я обязан всем.

 

 

 

Последний привет Вальтера (1)

 

Мне слышится журчанье,

я потерял твои приглядные уста;

а долы голы, и поблек в молчанье

лес до последнего листа.

Жизнь минула со всей своей тревогой.

Я вижу: и в меду сладчайшем черной желчи много.

 

Так я сказал, прослывший чудаком,

и вряд ли речь моя по вкусу школам,

но кто моим проникся языком,

тот глух к другим глаголам.

Ты, песнь, — мой шлем. Повсюду холода.

Мир мерзнет. И везде господствует вражда.

 

Лгут в Риме. Нет, искусство не умрет!

Немногим доверять решался я в пути.

Ты знаешь, государь, что значит гнет?

И одиночество, и похоть во плоти?

Среди травы на камне я сидел,

Явь путал с мороком, и это мой удел?

 

1 Имеется в виду поэт-миннезингер Вальтер фон дер Фогельвайде (1170-1230).

 

 

 

 

Под ножом

 

Изобретательность острой

мысли

доводит

до отчаянья.

 

Оправдывайся.

 

Из тринадцати букв

составляется

Невозможность.

 

Даже мертвым

недоступен

мертвый язык права.

 

Ветер скачет

над своей

белой тенью.

 

Я бесправен —

значит

я существую.

 

 

 

Жилец

 

Коврами кочевников

застилаю

следы моего предшественника.

 

Картины моря и суши

на свежих

грубых волокнах.

 

Меньше доверья внушает

привычный стол

в более резком свете.

 

Оседлые навыки

на новом

словарном запасе.

 

А мой преемник

услышит ли он еще

звонкие голоса этих детей

 

или они уже нацеливаются

на собственное жилье

такое как это

 

большебородые

последователи-предшественники

темно вещая?

 

_____________________

 

 

Перевод Евгения Витковского

 

 

ОСЕННИЙ ВЫГОН

 

Гулко топочет

разномастное конское стадо.

Ощущаю всей кожей

наступленье поры листопада.

 

Можжевельник темнеет

у покосившихся прясел,

вести свои

до лета в траур окрасил.

 

Октябрьские лошади —

посмотри на галоп табуна!

Изморось пота

на гривах летящих видна.

 

Разбежится табун,

вновь сольется, соединится.

Знаю, что скоро

он станет мне сниться.

 

Вновь жеребцы

затеют галоп одичалый:

гнедой, каурый,

соловый, чалый.

 

 

 

 

УТРОМ

 

"Начало" — слово; слог за слог,

а суть — совсем темна.

Я чувствую щетину щек

и не припомню сна.

 

Хлеб со сгущенкой — мой припас.

Попью и пожую.

Сосед поет. Кто там сейчас

стучится в дверь мою?

 

Настало время дележа

отпущенных часов.

Водопроводами визжа

день отомкнул засов.

 

 

 

 

ВСПОМНИВШИЙСЯ ПЕЙЗАЖ

 

Курится летняя дорога,

в пыли оттиснут каждый след,

и пахнет липою немного,

уже успевшей сбросить цвет.

Ворота выгона, где злится

и в прясла бьется кобылица.

 

Играю с полем в чет и нечет,

и гном люпиновой гряды

меня от мыслей не излечит,

коль, вылезши из борозды,

в меня пыльцою желтой кинет:

воспоминанье не отхлынет.

 

Я вовсе не ищу трофея —

Земля да солнце средь небес.

Чего я жду среди шалфея

в пейзаже, что давно исчез,

в том дне, затерянном в начале,

в секундах, что давно промчали?!

 

 

 

 

ОКТЯБРЬ ПО БРЕЙГЕЛЮ

 

Проходит стадо: ряд голов,

направлены домой покорно.

Встал на колени птицелов

и ввысь глядит сквозь ветки терна.

 

Пастух с дубиной, деловит,

прогнал коров через распадок;

жаль, губы холодом кривит:

пусть воздух прян, да вот не сладок.

 

Там — всадник, дальше — батраки

ступают шагом напряженным:

им поскорей бы в кабаки

иль, даже лучше, прямо к женам.

 

Уйдут, и миру — грош цена.

И я пойду, следя в просторах,

как даль светла, как холодна,

и стану слушать листьев шорох,

 

и, желудь подобрав рукой,

класть прямо в шляпу — в кучку, в груду,

и наконец найду покой

и все, что рассказал, забуду.

 

 

 

 

ПЕРЕМЕНА МЕСТ

 

Словно тучки пролетают,

только миг — и нет,

но за ними, вместе с ними

я шагаю вслед,

 

между дверью и доверьем

мечутся листы —

в блеске ночи воробьиной,

место, где же ты?

 

Место, это значит — время.

В тропках между скал,

в пригородах, на скамейках

место я искал;

 

я ложился спать порою

прямо в тростнике,

о, неслыханное счастье —

быть на островке!

 

Здесь и там: струится время —

значит, переезд.

Ни движения, ни цели —

только смена мест.

 

Драгоценнейший подарок

бытию в миру:

счастье выдоха и вдоха

на сыром ветру.

 

 

 

 

ПОМЕТКИ ПАВОДКОВ

 

Поодиночке — днем, в ночи — вдвоем.

Нам кажется необычайно важным

измерить в море чистый окоем,

вести подсчет порывам ветра влажным;

отметить, как легко жужжит пчела,

насколько звезды ярче временами,

как много бед, и нежности, и зла —

все мчится мимо нас и вместе с нами.

 

О паводок немыслимый! Пока

мы думаем, что расставаться рано —

успеть увидеть, как из пустяка

растет незаживающая рана.

Погасшего желанья не вернуть —

на то у жизни веские причины, —

мне встретятся девичий взгляд и грудь,

тебе — покой в объятиях мужчины.

 

Прилив лютует: рвущейся волной

предельного подъема достигая,

он метит стену меткой кровяной,

там — позже — метка явится другая.

Поодиночке — днем, вдвоем — всю ночь

Пометки тускнут — тайный знак усталым.

Бушует время, море мчится прочь.

Вступление становится финалом.

 

 

 

 

ПРУССКАЯ ЛАЗУРЬ

 

Не от горных рейнских богов,

не от полуденной тени

их золотых подошв на песке

прячусь. Не очень стараясь,

вода и воздух слагают повесть:

плеск весла, звон струны,

женские пальцы над гладью пруда,

в башне замка — серьезный мужчина,

чье счастье — перо и бумага.

 

Но взгляд и мундир Фридриха

в клинке отражались моем —

я, оловянный солдатик, рубил

воздух и повелевал барабанами.

О, эта лазурь! Мертвые смерти не знают,

не упал ни единый штандарт,

меж колосьев усатых — голова, словно в лаврах.

Колосья склонялись к следам лафетных колес,

обещая немыслимые урожаи.

 

Ты, страна детворы и капралов, —

ты погибнешь в единую зиму!

Король превращается в призрак щербатый

на истертом серебряном пфенниге.

Ледоход — никаких урожаев. Волки от голода

бродят возле заборов и мельниц.

Огнем, выхватившим двенадцать штандартов,

иней на ранах не растопить.

Мертвецы мертвы.

 

Но ты, мечтатель, все же встаешь,

при факельном свете ищешь перчатку, венец,

грудь нараспашку — о, дерзость во сне!

Вырыта принцу могила, однако пуста.

Мы все же держимся в рамках, бросая

на чаши весов наш долг неоплатный.

Лишь тебе — фанфары и слава,

и стихи, звенящие, как кираса...

Крыльями плещут драконы над полем битвы.

Пионтек Хайнц, родился в 1925 году в семье мясника. После американского плена изучал германистику. Начинал в традиции Бриттинга и Лемана. Уже первые книги Пионтека, с их лиризмом и свежей образностью, принесли ему признание. С годами язык поэта делается все точнее и лаконичнее, образы — все пластичнее. Лирика Пионтека становится более философской. Поэт, по его словам, прослеживает «вечную струю жизни», протекающую сквозь людские души, сквозь все грозящие им опасности и страхи, сквозь все напластования моды. X.Пионтек выступал также как прозаик, эссеист (широко известна его работа о Лескове) и переводчик.