Schokn / ЩЕкн

КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА
Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон
БОРИС ЕВСЕЕВ

Евсеев Борис Тимофеевич — родился в 1951 году в Херсоне, с 1971 года живёт в Москве. Получил музыкальное, литературное и журналистское образование. Заслуженный работник культуры Российской Федерации. Лауреат премий: Правительства России в области культуры, «Венец», «Литературной газеты», Бунинской, Горьковской, им. Валентина Катаева, им. Владимира Короленко и др. Произведения Евсеева неоднократно входили в шорт-листы «Ясной Поляны», «Большой книги», «Русского Букера». В советское время публиковался в Самиздате. С 1991 года печатается в ведущих литературных журналах: «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Континент», «Москва», «Нева», «Смена», «Юность» и др. Автор 20 книг прозы и нескольких сборников стихов. На телеканале Культура вышел фильм «Борис Евсеев. Линия жизни». Телеканалом «Скифия» снят фильм «Борис Евсеев. Люди и судьбы» (в 2-х частях). Проза и эссе переведены и опубликованы на 15 языках. Б. Т. Евсеев — вице-президент Русского ПЕН-центра, член Союза российских писателей и Союза писателей Москвы.

* * *

 

Я стал просыпаться от стука,

От внятной твоей трепотни,

Последняя в мире разлука

Перед постиженьем любви.

Так сладко ударит в лопатку

Отцовская горькая кровь,

Что бросишь хоть славу,

хоть шапку,

И выберешь вольный покрой

Коримого чёрного неба,

Густого, как ночью вода,

Ведущая мощно и нежно

Не знаю, не знаю куда.

Так скоро, сквозь трубы охраны,

Сквозь толпища веток и риз,

Сбивая навесы и брамы,

Летишь человечиной храма...

А руки оборваны вниз.

 

 

 

* * *

 

Кажется, осень. Воздух немеет.

Вынуто слово. Скомкана

музыка.

Кажется, нету и крохи

сомнений,

В том, что рассказ мой

сплетётся и сбудется.

Краткая осень. Нет в языке

прощаний

Её прощанья скупей и летучей:

Тайно хлопочет в саду

половчанкой

На день украденной, кровною,

 лучшей.

Грешная лирика в колкостях,

брызгах

Тянется к ней через слабые

грядки

И, разбиваясь о тело, искрится,

На полускрытых,

чуть дрогнувших ядрышках.

Как и гостила — сгинет

нечаянно.

Ловкие, тёмно-молочные руки

Выправят спицы, призвякнут

ключами...

Видишь ещё, как на пустошь

выруливает,

Сквозь восходящее пламя

печали...

 

 

 

* * *

 

Бесконечность. Россия. Пурга.

Хлеб философа. Нары с водою.

Закопают — и вся недолга!

Но пройдёт по сыпному покою

Кистепёрая, хваткая мысль,

С шейкой утки и глазом павлина,

Рассекая пространство зимы

На семь тактов, но три пуповины.

Мысль проснётся и дрогнет

гора!

Лопнут реки и вспыхнет

строкою

Бесподобного мира мура,

Что журчит и под мёртвой

корою.

Пушкин — зарево, пастбище —

 Фет,

Скит — Флоренский,

Леонтьев — цикада,

Это наш стройно-слитный

ответ

На небесные слоги и такты.

Это вновь хомяковская ветвь

И толстовского купола сила

Заставляют все руды звенеть

В нашей почве кровавой

и стылой.

А ответом на мыслеразбег,

Отгоняя все споры, исканья,

К нам спускается с неба

ковчег,

Переполненный сладостной

тайной.

Не с того ли наш путь

и наш крест —

От иных крестопутий

отличный —

Напитал собой тысячи мест

И укрыл собой бездны

различий.

 

 

 

* * *

 

Два-три стиха — и прожита зима.

И, восхищенный мощью перелома,

Ты распрямляешься и начинаешь снова

Искать свой жест, свою подачу, взмах,

И забываешься, и тщетно ловишь скрипки

Там, где их нет, но есть иная сласть:

Язык округи, певчий, с матерщинкой,

Запаянный в серебряный стакан

С уже подтекшим, плавлющимся донцем,

С вознею, торканьем, перетеканьем в пар,

И с проникающим сквозь стенки разговорцем,

Кидающим блудящих девок в жар.

 

 

 

 

По направлению к прозе

 

Изнурительно пахнет известь.

Ее бешеный с когтем запах

Поднимается волнами снизу,

Рвет весеннее тело сада.

 

Душит, хлещет меня, морочит,

Сад степной, раскрываемый мною

Перед каждым абзацем и строчкой,

Как коробочка с горькой травою.

 

В каждом вымысле, сне, изложенье

Он покажется краем, углом,

Превращая в познанье — скольженье

И в роман — запустения гром.

 

И не надо другого сюжета!

Все пройдет, все свершится в саду!

Только глянешь: по краешку лета

Сквозь дурноты воздушного склепа,

Сад к двухтысячной казни ведут.

 

 

 

* * *

 

Тихо, еле дышит заводь.

Небо в неводе осеннем.

Звук — нисходит. Словно зависть

Прячет женщину в простенье.

 

Звук нисходит, звук мельчится,

Немота — наглее, шире.

Женщина — не возвратится.

Век мелодий — кончен в мире.

 

 

 

Киноверсия

 

Ножи, плащи, кастет.

Биноклями обзор.

Россия на кресте.

Смятенье. Боль. Позор.

 

Грязно-нагая смерть

Летит к ней горстью мух.

Уже обкусан нерв.

Уже растерзан слух.

 

Уже горит в ногах,

Как тот отъятый юг,

Сухой назём и прах,

Вздымаясь бездной мук.

 

Уже в разрывы мышц, —

С восхода на закат —

Вонзились сотни спиц,

Блестя, качаясь в такт.

 

За телом из кустов,

От пультов, из засад,

Отбив стыда засов,

Растлители следят.

 

“Один уже висел!”

Сипят. “Теперь — одна!”

И в лучшее из тел

Въедается слюна…

 

Россия на кресте.

Хрустит осенний жор.

Нет смысла в красоте,

Раздетой на позор,

 

Нет замысла в губах,

Пропоротых гвоздем,

Немыслим рабий страх,

Вносимый в каждый дом…

 

И здесь бы бить и сечь,

И гнать зловонных мух!

Но выпадает меч

Архангельский из рук,

 

И глохнет трубный глас,

И над землей немой —

Один лишь телеглаз,

Струимый волей злой.

 

Ломай же руки, мать!

Разбойничьим крыжом

Тебя не покарать!

А кость срастим потом!

 

Круши же брус, о Русь!

Есть лишь небесный крест!

Он из сладчайших уст,

От несплотимых мест,

 

Летучим серебром,

Невидим, бездвижим

Грядет, как Божий гром,

К мучителям твоим.

 

 

 

 

* * *

 

Потерялся я средь могил.

Кто в могиле — мне люб и мил.

 

Кто над нею — мне ворог лют:

Жутью ломан, тщетой продут,

 

Страхолюден, недужен, клят,

Ладит петлю, варганит яд,

 

И в семь плеток скрутив свой глум,

Расшибает мой тихий ум…

 

Вечер! Вспенился ураган.

Будет крыши рвать, уркаган,

 

Гнуть венки и валить кресты,

Чернотой плевать с высоты.

 

Но не ветер страшен сейчас,

Страшен Зверя сверлящий глаз,

 

Что нарыл из моей тоски

Все погосты, все костяки…

 

Потерялся я средь живых.

Толку-смыслу не вижу в них!

 

Жадных мыслей их кутерьму

Все никак не схвачу, не пойму.

 

Смысл у норки дрожит, как мышь,

Рваной губкой свищет в камыш,

 

Темный мир наш ревет в ответ.

Так ли ласков будет тот свет?

 

 

 

В садах лицея

 

Читатель Апулея

Сидит в штрафном саду

И врет про дефилею

В двенадцатом году.

 

Июль дрожит в канаве,

Что конская свеча,

Клонясь тихонько набок

И пену волоча.

 

Вокруг босые девки,

Пушок по животу,

И девки крутят зенками,

Но в руки не идут.

 

А здесь трава густая,

А щекотни скворец —

Так вмиг душа обтает

И перельется в грех.

 

Куда, куда, беглянка?

Забыла буквари?

Вот памятник, полянка,

Над ними и пари!..

 

Ух, лето! Ох, как жарко!

А меж небесных рей

Слоняется и гаркает

Красавец Апулей.

 

И садом ходит стража

С прогорклою трубой

И небо мажут сажей,

И вмиг спадает зной.

 

И здесь придет истома…

Прощай — душа — как раз!

Арривидерчи, Рома,

Как говорят у вас!

 

Пойди читатель хлама

И упади в кровать,

Чтоб будущую славу

До строчки обрыдать,

 

Чтоб в зеркале глубоком,

В немеющем листе

Уйти тихонько, боком

От наших всех затей…

 

 

 

* * *

 

Задыхающийся мир

Полон астмы, полон злобы,

Полон дерзостной хворобы,

СПИДа, ада, тьмы, чумы.

 

Задыхающийся мир.

Хлюп и хрип. Обвалы. Мненья.

И уже скользит по тленью,

Залетейской нежной тенью

О пропавшем мире миф:

 

Словно дым за сигареткой, —

Серо-белый, ветхо-едкий,

Смутнодышащий, как тиф.

 

 

 

* * *

 

Марине Кудимовой

 

С таинственным свистом летела,

С провидческим гулом текла

Душа, отделившись от тела,

Прозрачней воды и стекла.

 

Кого она бросила? Кто там

Ее уронил из тряпья?..

И все нам казалось с чего-то,

Что это не ты и не я.

 

На миг испугавшись полета

И вспышки ее ледяной,

Мы никли и жались в воротах,

Бомжами юдоли земной.

 

Вернется ль в истлевшее тело?

Для этого тысячи лет

Пусть сеется, бьется несмело

Души нескудеющий свет.

 

Пускай она гложет ночами

Забывших, что мир — это дух

И лижет собакой печали

Живущих, чей пламень притух.

 

И будет заветная встреча!

Устав пораздельно кружить,

Восстанет вся рать человечья,

Чтоб смертное тело навечно

С душой бессмертельною слить…

 

Так в страшном, так в детском

волненьи,

Вдруг сливши два чувства в одно,

Мы думали о Воскресеньи,

О сладком межзвездном струеньи,

О том, о чем думать грешно…

 

 

 

* * *

 

Не умел жить я в разврате.

Плохо скользкому делу учился.

И теперь дыре и заплате

Стал подобен: так прохудился.

 

Прохудились душа, тело.

Продрались рукава, вены.

Может, Боже, не в смысле дело.

Но куда бессмыслицу дену?

 

Сотни тысяч скупых, нечистых,

Легионы кривогорбатых,

Приготовились мир Твой зачистить,

Запродать, как товар, в палатках.

 

Деньги блещут развратней тела.

Срам, как роза, благоухает!

И распятием свежий демон

Пасть разверстую прикрывает.

 

Ничего вдалеке не видно.

Я ослеп? Я слепым останусь?

Потяну ноздрей запах винный,

Тьмой широкою охлестаюсь…

 

Дырка в дырьях и нищий в нищих!

Нету маслица — одни сомненья.

Дух живет во мне, а не в пище.

Знаю, Господи. Да нет терпенья.

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

 

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь,

Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
   — Вернер Гейзенберг


Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали