КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон

АЛЕКСАНДР ОБЕРМОК

Александр Оберемок родился в 1973 году в Иркутске, с 1977 года живёт в Белгороде. Окончил историко-филологический факультет НИУ «БелГУ». Работает редактором научных журналов в родном университете. Автор книг «Пьяные стихи» (2012 г.) и «Сухая ветка» (2018 г.). Стихи печатались в журналах «Вестник Пушкинского общества Америки» (Нью-Йорк, США), «Литературный Иерусалим» (Иерусалим, Израиль), «Витражи» (Мельбурн, Австралия), «Южное сияние» (Одесса, Украина) и других изданиях. Призёр конкурса «Заблудившийся трамвай», фестиваля «Петербургские мосты» (2021 г.).

морок

проходят годы, я стою у моря,

на острове в плену прекрасной нимфы,

и думаю опять о Телемаке

и о супруге, верной Пенелопе.

и если есть под небом Ойкумены

понятие о подлинной свободе,

то, видимо, его забыли боги,

а может быть, и никогда не знали.

моя зеленохолмная Итака,

далёкий край, любимый и желанный.

ещё горит огонь в твоих жилищах

и славен труд мужей, на бранном поле

погибших; никогда ты не увидишь

их лиц и не услышишь их рассказы,

как падали проклятия и копья

на головы троянцев жесткосердных.

печалюсь я. но странные виденья

ко мне всё чаще по ночам приходят:

как будто не встречался с Полифемом,

не слышал голоса Сирен, а Троя

на этом свете не существовала.

не отправлялись на войну ахейцы,

и не было любимой Пенелопы,

отца Лаэрта, сына Телемака.

и эти сны о благостной Итаке –

всего лишь сны, и нет зеленохолмной,

и не было, а остров и Калипсо –

постылый морок, эфемерный призрак.

да я и сам порою не уверен

в своём существовании. и грежу,

что жив лишь в песнях древнего поэта,

слепого сладкопевца и безумца.

© Copyright: Александр Оберемок, 2024

аорист

приснилось: дождь, и целый водоём

на нас из тучи льётся, мы вдвоём

под капюшоном.

у нас коньяк и розовый крюшон,

и ты смешна, и я ума лишён,

и хорошо нам.

ну а ещё нам хорошо вдвойне,

что пьём коньяк в плену дождя, а не

глотаем пыль мы

среди дворов-колодцев и дворцов.

я благодарен режиссёру снов,

что сны как фильмы,

что мы одни и капюшон один,

что в драме затянувшийся зачин,

что дождь напорист…

так долог сон, а память коротка,

и остаётся нам из языка

один аорист.

Аорист — временная форма глагола, обозначающая законченное действие,

совершённое в прошлом.

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

апостроф

когда ты на одной седьмой

от тропов жизненных немой

бредёшь не в сан-тропе

милан не мил парит париж

а ты идёшь бежишь летишь

фанерой дээспэ

когда безмолвен и бескрыл

и никому ты не омыл

двусложную стопу

когда снаружи и внутри

съедают слоги ноябри

и пусто пусто пу

когда разведены мосты

огонь супруги и спирты

когда ты поллитров

когда прямая речь крива

но над тобой висят слова

дамоклов апостроф

когда кранты когда цейтнот

когда не даст на третий год

смоковница плода

когда стихи и снег и ночь

а жил ты или вышел прочь

когда когда когда

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

что любовь не во всём права...

что любовь не во всём права, но, быть может, верно,

что молва – это лишь слова, а луна ущербна,

оттого она не родит ни тепла, ни света –

древнегреческий эрудит говорил про это.

и ещё говорил о том, что любовь даёт нам –

человек был рождён скотом и умрёт животным,

человеку, твердил, вовек не сойтись с другими,

многомудрым был древний грек, жаль, не помню имя.

это, может, придумал я, воробьи напели,

и не жил в те века, друзья, пресловутый эллин,

о любви не шутил никак, ни хитро, ни плоско,

и пером не водил, чудак, по табличке с воском,

или выброшен прахом в склеп и лежит недвижно,

а его повседневный хлеб – у меня на книжном.

книга судеб земных стара, но весьма занятна,

это блик на воде. игра.

световые пятна

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

чёрный снег

имяреку каялся имярек,

что он видел во поле чёрный снег,

молчаливый вой на семи ветрах

и сухой слезы леденящий жах.

а потом, волками окружена,

приходила с мёртвым зерном она,

прорастали всходы, давали плод –

то за ротой рота, за взводом взвод.

говорила: «дети, признайте мать,

я пойду на поле и стану жать.

вот в деснице серп, на плече коса».

по стерне ходила потом, боса,

и кричала долго, до хрипоты,

и зияла тьма из очей пустых,

и плясала курва до стёртых ног...

не узнали смерть, говорили – бог.

имярек покаялся и умолк,

и часы по-волчьи всё щёлк да щёлк.

а потом сказал: «я устал, ослаб,

мы плели венки из еловых лап».

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

ну а есть ли он

ну а есть ли он, изначальный свет?

так застынешь с мыслью о том, что нет,

не ведя учёт холостым минутам.

неземная истина так проста –

там такая чёрная пустота,

представляешь, друг, каково Ему там,

где глухая тишь да немая гладь,

без судьбы и времени куковать,

не творить вселенные от азов, но

с козерожьим медным рожком в руках

выпасать на горних густых лугах

золотых тельцов, серебристых овнов

и ловить с моста изумрудных рыб

на господне благостное цып-цып,

и меня, карасика-дуралея,

зацепив крючками за две ноздри,

обучать сопеть с пустотой внутри,

ни о чём исчезнувшем не жалея

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

вот улицы сиреневый размах

вот улицы сиреневый размах

и зелень в фонарях у поворота,

дома, дворы, не разглядишь впотьмах

а дальше – что там?

а дальше, если разобрать слои,

закованные цепью хронотопа

Адам и Ева, сад Эдема и

вода потопа.

а дальше – ничего и никогда

не существует за пределом взгляда,

и только плуг и протоборозда,

земля разъята.

а дальше – тишь. до корня, до морфем,

до Слова, на ещё пустом мольберте –

пока не отделённая никем

вода от тверди,

пустая бездна, шип не вложен в паз,

где света тьма пока ещё не знала,

витает Дух недалеко от нас –

за три квартала,

а те, кому ещё названий нет,

живут в своей, в твоей не существуя,

вселенной, с ними лучезарный свет

и аллилуйя.

но что случается, когда во тьму

поднимешь руки, дерзок, но наивен,

и вдруг с небес по жесту твоему

нисходит ливень?

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

смотришь вперёд

Почему ты все дуешь в трубу, молодой человек?

Полежал бы ты лучше в гробу, молодой человек.

О. Мандельштам

смотришь вперёд – непонятное прячется в плотном дыму,

тают размытыми пятнами книги, тетради, кому

эта бумага останется, отблеск живого ума?

выпьешь чего-нибудь, пьяница, что там гадать – полутьма

вяжет набитой оскоминой музыку джазовых сфер.

что же ты, маешься, сломанный, гипсовый ты пионер,

с горном и главной дорогою, что, как извёстка, светла.

мысли бегут босоногие, несть горемычным числа.

глохнет беспечно прохлопанный доброго времени гул,

верно ты считывал стопы, но в дудку дешёвую дул.

ладно, чего там. налей ещё, что ни случилось – твоё,

всё вам, поэтам стареющим, горькое это нытьё,

что твоих мыслей верчение, давний бессмысленный труд

против того откровения, детского злого прозрения,

что человеки умрут

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

свидетели симулякра

понимаешь, времени правда нет,

пламенеет ясный вечерний свет,

маслянистый, липкий – потёки мёда,

не фотон, тем паче и не волна,

не физическая величина,

а в безумстве красок сама природа,

из живого шёлка двойная нить,

не мешало б Рембрандта расспросить,

как стащил у бога его идею,

как пошёл на дерзкий прямой обман,

ведь такой искусный анжамбеман

удавался разве что Прометею.

так о чём я? старость. ах да, о вре-

мени, о господней искре, игре,

о земле под светом – гектаре, акре,

о словах, слагающих акростих

из имён господних, имён седых,

о часах, свидетелях симулякра.

колдовского света, который я

воспевал, сияет сейчас струя

у Гомера над кораблями в море,

и блестит в подзорной трубе Петра,

и горит в окне у меня с утра,

отражаясь в облаке на Фаворе.

мне про это всё рассказал один

невысокий сгорбленный господин

(у него порой выпивали, ибо

хороши хоромы – чужой подвал),

он на рынке рифмами торговал,

только спросу нет, и не вышла прибыль,

а теперь не спросишь – пропал давно,

корабли ахейцев ушли на дно,

захирел в сарае петровский ялик,

на замках дома, на Фаворе тьма,

и моя кума – не поставь клейма,

да и сам я тоже хорош, но я ли

не мечтал о том, что нельзя сказать,

прорыдать, вобрать, записать в тетрадь,

о природе света ликуя всуе?

но теперь, в преддверии сентября,

на востоке красит холсты заря –

это Рембрандт кистью её рисует

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

animula vagula, blandula

animula vagula, blandula –

не я ли тогда написал

пером светоносного ангела

по абрисам древних лекал,

не я ли губами бескровными

шептал то в бреду, то в ладу

про деву с тельцами и овнами

в космическом зоосаду?

не мне ли гармонь одинокая

бродячие песни поёт,

не мне ли беззубая чмокает

у чёрных чугунных ворот,

а может, другая, унылая

бормочет томительный вздор?

да просто иголку с винила я

не снял и пластинку затёр,

и бродит по строчке, упрямая,

с окружностью накоротке,

блудница, живая душа моя

с заветной тетрадкой в руке

* Аnimula vagula, blandula (лат.) — душа, скиталица нежная.

Первая строка автоэпитафии римского императора Адриана

(24 января 76 г. — 10 июля 138 г.).

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

питерское

и не знаешь, с какого края

подступиться к стихам, когда

опускается ночь сырая

и тягучая, как вода

между Троицким и Дворцовым,

в темноте разведённых плеч,

где бликует блестящим словом

волновая родная речь.

и не ведаешь, что творится –

словно в чарах разрыв-травы

переписанная столица

в переплёте ночной Невы

для юродивых и поэтов

предлагает своё питьё,

и ликуешь, и пьёшь из света,

и надеешься на неё

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

между строк

Олень – животное. Воробей – птица.

Россия – наше Отечество. Смерть неизбежна.

П. Смирновский.

Учебник русской грамматики

в покорности судьбе пора остановиться,

когда число скорбей превысит свой лимит.

ну что сказать тебе? что курица – не птица,

а птица – воробей, ворюга и бандит;

что будет новый стих и кончится спиртное,

поэты как волхвы – открытая тетрадь,

а между строк у них отечество родное

лежит себе, увы, и лень ему вставать;

что каждый божий день ни друга, ни врага мы

не можем различить в сиамских близнецах,

и мой лесной олень царапать амальгаму

умчится, волчья сыть, на полных парусах,

чтоб в глубине зеркал душа моя зависла,

когда позволит твердь причалить кораблю;

что я тебе писал свои слова и числа;

что неизбежна смерть. и я тебя люблю.

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

соглядатай

а назад посмотришь – какие были

времена, да все выходили вон.

проезжают мимо автомобили –

то ли белый шум, то ли грай ворон.

что брехать собакою? неспроста я,

словно тот великий немой, неметь

начинаю – патиной обрастает

для чеканки слов листовая медь.

то ли все под старость агорафобы,

то ли мне, несмелому, не до звёзд

молчаливых. втайне мечтаю, хоть бы

пронесла комета лохматый хвост,

чтоб шутиху эту досужий кто-то

записал бы в знамений череду,

и сказали б ушлые звездочёты,

что в порожнем веке, в пустом году

прилетит опять ледяное чудо

и пойдёт обратный отсчёт времён…

но пустынно в небе моём покуда –

ледяная бездна со всех сторон

обступает. так холодает к ночи,

на деревьях с севера сохнет мох,

и сверчок тревожно во тьме стрекочет –

соглядатай, счётчик, подельник, бог.

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

железнодорожное

Для тех, кто не ложится с краю, пропеты баюшки-баю, а я пишу тебе, родная, и, слово к слову подгоняя, в цемент для крепости плюю. На город мой туман ложится, гудит ближайшая жэ дэ, а где-то мытарь матерится, грустит озябшая блудница, разбойник свищет и тэ дэ. Но не об этом, не об этом… Не то, не вовремя, не тут… Сигналят поезда дуэтом, где семафоров силуэты и всё измазано в мазут. Когда-нибудь и мы исчезнем в тумане сумрачном, ей-ей, когда в упор посмотрим в бездну в неверных отблесках железнодорожных липких фонарей. Прости за то, что много сплина в эпистоле и в бытии. Как говорила Прозерпина, мои жилые палестины невероятно не мои. А без тебя, скажи на милость, запрятанная по щелям такая гниль, такая сырость, что даже вот строка затмилась и не спасут хорей и ямб. Не отпускают почему-то – считай судьбу на раз-два-три, – в пути наезженным маршрутом хандра, пропахшая мазутом, и фонари, и фонари…

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

не это

не это, слышите, не это в душе доверчивой болит,

покуда сталактит сюжета никчёмной жизни в сталагмит

плюёт с неведомого края, и капли уходящих дней,

в закате бледном догорая, всё благородней и нежней

не это, слышите, волнует, когда в ландшафте городском

не спит поэт, тоску смакуя вселенским русским языком,

где с миром миф написан слитно, но даль тяжёлая тускла,

где кронос, адски ненасытный, сметает крошки со стола

где звук, на многое согласный, реки извилистый разрез,

и перевозчик безучастно стоит с веслом наперевес.

не торопи, харон, поэта в ночной всевышний волочёк,

покуда он хранит от ветра живое слово, дурачок

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

память

просыпаюсь над книгою в час ночной

оттого, что во сне кричал,

так волна, удивляясь себе самой,

разбивается о причал,

так будильник, к утру становясь мудрей,

опускает короткий ус.

ничего не боюсь, говорю, ей-ей,

только смерти во сне боюсь.

выхожу со щитом на глухой балкон –

над элладой горит звезда,

недосмотренный конь и троянский сон

выползают за мной туда.

нет, увольте меня от таких щедрот,

говорю, выпуская дым,

на ахейской звезде аполлон плывёт,

я века бы общался с ним.

но пугливый летит по своим делам,

что ему средь небесных сфер

акварельный измученный мандельштам,

корабли, паруса, гомер

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

кентавр

не привлекался, не состоял, а в школе на «будь готов»

твердил – болгарский курю опал, но буду всегда здоров,

врагов не нажил, забыл друзей, курю молодой бамбук,

седой потрепанный книгочей, давно запутавшийся, ничей

ценитель бесцветных букв

вот так живу – то мусолю плешь, то множу печаль на два,

виню винительный свой падеж из чистого плутовства,

черна в дурной голове дыра – пожарный рукав пришей,

и пацаны с моего двора да вся советская детвора

в войнушку играют в ней

и всё как будто бы да, но нет, а если и да – не то,

и сам я кто – заурядный дед пихто, полуконь в пальто,

очки надену, пойду смотреть, как суетный мир живуч –

дома в сугробах стоят на треть, но в уголь ночи вплавляет медь

несмелый, но острый луч

я сам несмел, потому что стар (поэт бы сказал – зане),

безумца спящего аватар, а лягу в кровать, так мне

приснится – в море стоит стена среди ледовитых плит,

на ней написаны имена – гиперборейские письмена,

похожие на санскрит

пустое дело тебе, шуту, разгадывать, что есть что,

под сенью вздорных девиц в цвету ждать Годо ещё лет сто,

покуда ястреб живым пером рисует круги, чудак,

как будто пишет стихи в альбом по-русски чёрным на голубом,

но непостижимо так

© Copyright: Александр Оберемок, 2023

Самолёт взлетел

1. Он представитель солидной фирмы, нынче летит на конгресс всемирный, шепчет тревожно за тонкой ширмой невозмутимости: «…скоро рейс…не долетает процент мизерный… этот полёт у меня не первый …» Он теребит эспаньолку нервно, левой сжимает приличный кейс. Кресло, ремень – безопасность всё же… Вспомнился фильм-катастрофа: «боже…» Змейкой прополз холодок по коже. Он задрожал, побелев как мел. Скотчем прилипла к спине сорочка. Сзади мамаша гнобит сыночка. Несколько долгих минут – и точка. Всё, началось.

Самолёт взлетел.

2. Девушка, крашеная брюнетка, слушает плеер, жуёт конфетку, рядом родители (aka предки), в плеере крутится эмокор. Розово-чёрный рюкзак, ботинки. В заднем кармане лежат резинки: «…взрослой вернуться должна, кретинка, дура набитая, в этот спор вляпалась по уши, это ж надо!..» Входит, садится с папашей рядом, и по соседям циничным взглядом: «…тот, с дипломатом, реальный чел…» Маленький мальчик устроил драму – видно, не хочет лететь в Панаму. Плачет, кричит, умоляет маму… «…поздно, пацан…»

Самолёт взлетел.

3. Взрослые врут – мол, игра такая. Нет, он не нытик. Он точно знает то, что сегодня, седьмого мая, кто-то нечестно ведёт игру; что самолёт непригодный, старый; что потеряют их все радары; что от невиданного удара скоро они навсегда умрут. Мама вставляет свои беруши. Мама совсем не желает слушать, как улетают на небо души из обгоревших несчастных тел. Маме до них никакого дела, ей надоело, осточертело. Мама сказала: «Ну, будь же смелым. Ты же мужик…»

Самолёт взлетел.

4. Сон не приходит ещё с субботы. И не придёт, не надейся, что ты… Сам посуди – ну кому охота дымом табачным дышать всю ночь? Так что не стоит терзать подушку. Выпей вина. Обними подружку. Хендрикса сделай на всю катушку, ежели скука и спать невмочь. Только смотри – от тебя не скрою – что существуют твои герои. Жить, умирать – по твоей порою вычурной прихоти – их удел. Ты прекращай, не пиши, не надо. Хватит выдумывать сцены ада, гнать персонажей на бойню стадом. Время пошло…

Самолёт взлетел.

© Copyright: Александр Оберемок, 2014

Sic transit gloria mundi

Тебя уже доедает быт, но

есть время сеять и время жать.

Тебе почти не бывает стыдно,

и вспоминается чья-то мать.

Ты постоянно играешь роли –

то hoochie coochie, то Вечный Жид,

а совесть – маленький белый кролик –

забилась в угол и там дрожит.

Но вот приходит тоска такая,

что хоть сто раз караул кричи,

и ты отчётливо понимаешь:

подруги – б**ди, друзья – хрычи.

Когда ты после привычной случки

не можешь видеть её лица,

то значит всё, ты дошёл до ручки,

дошёл до полного п**деца.

И в этом долбаном ералаше

клянёшь всех скопом – мол, волчья сыть…

Sic transit gloria mundi, Саша.

И кроме мата тут нечем крыть.

© Copyright: Александр Оберемок, 2014

Зимний декаданс

Ложатся в концепцию вечности снежные зимы,

Где после февральских метелей - черёд декабря.

Так холодно, что замерзают в раю серафимы,

укрывшись шестью одеялами крыльев. Не зря

синоптики делают ставки на белое поле.

Плохая погода и новости. Смутные дни.

И хочется, выпив для храбрости, крикнуть: «Доколе?»

в открытое небо. Но мы во Вселенной одни.

Никто не услышит. И нет мирового реестра,

где вписаны люди и судьбы. Примёрзла губа

к трубе у солиста весьма духового оркестра,

и гулкое соло выводит печная труба…

А лето придумано. Лето – красивая сказка.

Сеанс для детей, где билеты – всего по рублю.

А что с алкоголем? Здесь дело подходит к развязке,

и если завязано крепко, тогда разрублю.

Иначе, увы, не спасут ни чугун батареи,

ни блёклое солнце, ни лучшие в мире врачи.

Но это для тела, а душу, я знаю, согреет

Один огонёк небольшой новогодней свечи…

© Copyright: Александр Оберемок, 2014

Виски и джаз

1. Она легко расставляет точки

над всеми «i», не забыв про «ё»,

но запятые, как молоточки,

подчас стучатся в висках её.

Тогда она наливает виски,

включает свой авангардный джаз,

как настоящая гедонистка,

неспешно пьёт золотой топаз.

О том, что нет запятых, едва ли

она сегодня себе соврёт,

пока томятся в её бокале

бесцветный сплин и шафранный лёд.

Но вот во власти слепой дремоты

её ресницы слегка дрожат.

И вечер томно сплетает ноты

Колтрейна с нотами купажа…

2. Он любит дело своё, к тому же

пожарным был и отец, и дед.

И всё нормально, он честно служит,

гордится выслугой в десять лет.

Но вот с соседкой сносить границы

приличий страшно ему, причём

её улыбка всё чаще снится…

Но тут сгорает соседский дом.

…Проходит время. Но раз за разом,

когда безвыходно и темно,

доносит бурный поток фри-джаза

несуществующее окно.

Он молча пьёт, а потом до хруста

сжимает рюмку в своей горсти.

В его душе непривычно пусто.

Он был обязан её спасти.

3. Судьба – как графики синусоид, закон удачи неоспорим. И чья-то жизнь иногда не стоит четвёртой части «A Love Supreme»*, когда фортуна – крива, сутула, и часто дрыхнет без задних ног…

Она в тот вечер уже уснула, но тут её разбудил звонок. Далёкий голос, такой усталый… Она едва подавила стон… Потом дорога… Она бежала, забыв Колтрейна, который Джон, туда, к единственному навстречу, из дома, города и страны…

Пожар случился не в этот вечер.

Чудны дела Твои.

Ох, чудны…

«A Love Supreme»* – альбом Джона Колтрейна, один из самых продаваемых джазовых альбомов всех времён.

© Copyright: Александр Оберемок, 2014

Не исповедь

Я не знаю, кому написать,

рассказать,

прошептать,

Да и кто же меня, дурака, в эту ночь исповедует.

Кто польстится забраться в дремучую,

мерзкую падь,

И с ума не сойдёт, утомившись такою беседою.

Кто захочет излечивать язвы и струпья души,

Целовать эту гниль…

и при этом улыбку наклеивать...

Беспричинная ярость меня до утра сокрушит,

Так воспой же, богиня, гнев сына,

почти что Пелеева!

Успокой хоть на час,

на минуту,

на сладостный вздох,

Дай прогулку под вишнями,

Шуберта слушать пошли меня,

Чтоб писать при свечах,

подводя неизменный итог,

И для Трои-души дай хотя бы убогого Шлимана!

Чтобы я в этот миг стал спокоен, как тысяча бонз,

И сидел в позе лотоса тихо под пальмой банановой…

Что? Не слышу, богиня?

Картавый французский прононс…

Ничего не изменится, сколько себя ни обманывай.

Никого…

Только пьяные шлюхи…

И водка…

И боль…

И в табачном дыму льётся в мозг

нестерпимая музыка!

Для меня эти «ля», а особенно – страстные «соль» –

Как безумный ребёнок

бьёт палкой

скулящего тузика.

…В эту грязную ночь от себя никуда не сбежать,

Хоть ты сердце порежь на куски и по маленькой части вынь…

И томится в груди безграничная

мерзкая падь,

И предательски шепчет:

«всё здорово…

все будут счастливы…»

© Copyright: Александр Оберемок, 2014

Сон

Я крепко спал. Во сне ко мне явилось

Из красной меди изваянье Будды.

Мудрец так тихо сел у изголовья,

Как будто сделан был не из металла.

И я спросил его: «О, Просветлённый,

Скажи мне, отчего вся жизнь – страданье?

И смерть не есть ли избавленье, или

На этом свете есть пути иные?

Как распознать добро и зло? Что делать,

Когда добро и зло несправедливы?

И как добиться счастья и покоя,

Не перестав искать и сомневаться?»

И мне в ответ на все мои вопросы

Болванчик медный только улыбался,

Но что-то было в царственной улыбке

Такое, что я вздрогнул – и проснулся…

Спало всё в мире. В тишине бескрайней

Вдали чуть слышно лаяла собака,

А в чёрном небе над притихшим миром

Луна сияла красной медью Будды.

© Copyright: Александр Оберемок, 2009

живут

дорогая, тянет туман с низины,

потому и письма пропахли тиной,

и не слышен гул поездов вдали.

а у нас с тобой ничего не будет,

потому что все мы – цепные люди,

даже если суки и кобели.

мы во сне – бессмертные люди-птицы,

перелётны, сказочны, клюволицы,

рождены и брошены в небосвод.

за окном кричит козодой, с болота

в унисон ему подвывает кто-то –

причитает выпь и мурлычет чёрт.

в палестинах наших бесцветно, сыро,

комары к утру проедают дыры,

не спасают дэта и дихлофос.

вспоминаю, как ты тогда витала

в облаках на зависть месье шагалу –

бесшабашно, весело, не всерьёз.

дорогая, мы же с тобой могли бы...

сквозь окно в туман уплывают рыбы,

проникают в илистый абсолют.

я и сам усами чешу чешуйки,

и бросаю письма в огонь буржуйки,

но они живут.

к словарям

погоди секунду, побудь со мной

промелькнувшей в тёмной воде блесной,

уловись хотя бы негромким словом,

а потом во тьму уходи опять,

в тишину молчать, в глубину сиять,

в плодородный ил, к словарям толковым.

завяжи мне память на узелок,

чтобы вспомнить я ничего не смог,

ожидая блеска в речном затоне.

не храни ни писем, ни снов, ни книг,

здесь не я – мой сумеречный двойник

проницает время/пространство о'но.

и в его глазах холодит луна,

и темна вода сквозь него видна.

засыпает сонный тростник, а мыши

разрезают небо. большой улит

никому во тьму о себе пищит,

но никто в тумане его не слышит.

лишний мир

заратустра сидит у огня и готовит грог,

а у ног золотистый барашек всё прыг да скок,

заратустра выходит на солнце, но видит тьму,

и звезда ослепляет больные глаза ему

на торговом пути чайхана, караван-сарай,

магомет предлагает шашлык, налетай давай,

позвоню, говорит, заратустре, халва сладка,

но легко разряжается сорок седьмой ака

иисус у воды колобродит туда-сюда,

он ловец человеков, но очень мутна вода,

не прикормлено место и сети видны едва,

человек не клюёт, а клюют караси, плотва

а над всеми покоится небо, где гладь и тишь,

а под небом живёт человек, пробегает мышь,

разбредаются божии твари, им несть числа,

и никто никому не желает добра и зла

массаракш!

каким бы ни был огнём согрет, каких бы ни жаждал вод,

но ясень, тополь и горний свет – вопросов никто не ждёт,

ищи, свищи соловьём, стократ судьбу-голытьбу кляня,

но где любимая, глупый брат, не спрашивай у меня.

я сам всего лишь послушный страж тех самых ворот зари,

хотя бунтующий массаракш сидит у меня внутри,

я должен эти врата стеречь, волынку тянуть за хвост,

держать в кавычках прямую речь под рок путеводных звёзд.

садись к огню, наливай и пей тоску, беспокойный брат,

но есть условие – ты, орфей, не должен смотреть назад,

забудь любовь, посмотри наверх, там мечется звёздный рой,

там самый чистый идёт четверг.

но тянет землёй сырой.

жи ши

мои жи ши круче других жи ши,

они сбегут в шумные камыши,

всего часок листьями пошурши,

а там – котовский.

но как ни злись, шашкой быльё круша,

а только я помню, моя душа,

о том, что ты ангельски хороша,

почти чертовски.

ты снишься мне, этакому хлыщу,

живёшь тайком в чащах моих чу щу,

и я о том чаще всего грущу

чернильным соком,

что столько лет криво бредут дела,

с тех пор как ты, радостна и мила,

тогда в мою глупую жизнь вошла

и вышла боком.

от зимы до весны

от моей зимы до твоей весны

все слова осенней тоской больны,

потому с моим лексиконом мы

пять страниц печально молчим вдвоём,

неспроста купирован хвост зимы –

дорожи обрезанным февралём.

от твоей весны до моей зимы

даже снег и тот не возьмёшь взаймы,

хоть сезон под окнами карауль,

хоть зуди плечо и маши рука –

пустота, ничто, абсолютный нуль,

магомет – строка и гора – строка.

от зимы моей до весны твоей

догорает кипа бумажных дней.

к эпилогу вдруг становясь пустым,

исчезает в пламени магомет,

а потом красиво уходит в дым,

но никто не смотрит ему вослед.

бетельгейзе

человек к человеку пришёл говорит открой

я уже не могу ночевать на земле сырой

я продрался сквозь сумрачный лес и гнилую гать

я полжизни в бегах я устал ото всех бежать

догоняют враги не откроешь и мне каюк

человек человека послушал и дверь на крюк

у него сыновья и жена и белья бадья

у него именины и правда всегда своя

человек удивляется снится такая чушь

в подошедший трамвай забирается неуклюж

и садится и молча глядит в ледяную тьму

и гадает гадает к чему этот сон к чему

почему что осталось внутри то сидит внутри

а из слабой груди на полметра торчат штыри

почему за окном и на сердце полярный лёд

и трамвай альтаир бетельгейзе в депо идёт

фонарь

проснёшься ночью, выйдешь неодетый

на свежий воздух с мятой сигаретой,

подпрыгнешь, окунёшься в тайный сад,

где фата исключительно моргана,

где злой телец косит альдебараном,

поскольку стал немного глуховат,

на гончих псов с их неизбежным лаем,

и вдруг услышишь: «мы его теряем,

разряд».

потом стена с люминесцентной лампой,

кровать и простыня с квадратным штампом,

и принесёт бананы и хурму

условный друг. чтоб не смотреть на друга,

глаза закроешь – в этой кали-юге

захочется увидеть одному,

как худенькая девочка неспешно

проходит с фонарём из тьмы кромешной

во тьму.

слова

что останется, расскажи мне,

кроме торной дороги зимней

и скрипучих во тьме саней,

кроме встречного ветра, кроме

ямщика на гнилой соломе,

кроме мелочной мзды моей –

обязательного обола.

изовьётся змеёю полоз,

проползёт за верстой верста,

и подумаешь – к очагу бы,

и прошепчут сухие губы:

«что останется, что оста…»

что останется? только имя,

незабытое меж своими,

обронённое вслух едва;

злое слово, пустое дело.

только слово корова съела,

да и дел-то – слова, слова

не помню

был карандаш. ещё тетрадь была

в забытом доме на краю села,

где опускались облака на крышу,

а я писал про дом и облака,

и возвращалась на круги строка,

и выходил из круга шишел-мышел.

была ноль пять из местного сельпо,

ещё трещал будильник ночью, по

которому я выходил на воздух.

там ветер целил мне в лицо и грудь,

и на ладонь садился отдохнуть,

и исчезал в непостижимых звёздах.

была кровать и шаткий табурет,

по мостовой шагал парад планет,

ведро гремело, вечность грохотала,

но стоило привстать из-за стола –

незавершённость сущего и мгла

терялись в разветвлениях фрактала.

бренчал амбивалентный карнавал,

под этот звон я напрочь забывал,

что надо забежать ещё в сельпо мне.

гудели так тревожно провода…

была ли рядом женщина тогда –

не помню.

слова и числа

сегодня сыро, я совсем продрог,

налей мне, овен, полный козерог,

зови тельца и выпьем для сугреву,

среди миров, в мерцании светил,

я никогда с созвездием не пил,

давай за деву.

вокруг меня стоят одни слова,

они мне начисляют год за два,

стрелец и лев, держите оборону,

иначе до утра писать свою

галиматью – пока я с вами пью,

меня не тронут.

исхода нет, слова мертвы, увы,

следят глаза с горгоньей головы,

спокойно, не свистите, раки, ибо

пока я здесь не сдох и не воскрес,

не лучше ль, глядя сквозь стекло небес,

молчать как рыбы.

надо жить

Мы однажды превратимся в тлен,

все кредиты времени истратив...

Сергей Кодес

куда зовём и что пророчим, да нам ли, скоморохам, знать,

но разливает авва отче с небес густую благодать,

подставим чаши. но шутам ли плести неведомую нить,

когда господь по-мандельштамьи нас обучает говорить.

куда спешим, не понимая того, что некуда, ой-вей,

бежит дорога кольцевая, кружится мёбиус-сабвей,

и потому вперёд иди ты, тряхни главой, строфой, поэт,

раз время не даёт кредитов, то значит тлена тоже нет.

куда теперь? о смерти всуе не говори, мой друг-пиит,

зима, крестьянин торжествует, а мачта гнётся и скрипит,

но надо жить, не надо песен ворью, жулью и воронью,

смотри же, мир по-бродски тесен. и интересен, зуб даю.

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь,

Бог объяснит мне, что такое турбулентность.
— Вернер Гейзенберг

Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Стояли звери около двери,

В них стреляли, они умирали...

Стихи очень маленького мальчика

Все материалы размещенные на сайте принадлежат их владельцам. При копировании материалов ссылка на источник обязательна! Администрация не несет ответственности за нарушения авторских прав, все материалы содержатся на сторонних ресурсах, все ссылки скрыты.