КВАНТОВАЯ ПОЭЗИЯ МЕХАНИКА

Вот, например, квантовая теория, физика атомного ядра. За последнее столетие эта теория блестяще прошла все мыслимые проверки, некоторые ее предсказания оправдались с точностью до десятого знака после запятой. Неудивительно, что физики считают квантовую теорию одной из своих главных побед. Но за их похвальбой таится постыдная правда: у них нет ни малейшего понятия, почему эти законы работают и откуда они взялись.
— Роберт Мэттьюс

Я надеюсь, что кто-нибудь объяснит мне квантовую физику, пока я жив. А после смерти, надеюсь, Бог объяснит мне, что такое турбулентность. 
— Вернер Гейзенберг


Меня завораживает всё непонятное. В частности, книги по ядерной физике — умопомрачительный текст.
— Сальвадор Дали

Настоящая поэзия ничего не говорит, она только указывает возможности. Открывает все двери. Ты можешь открыть любую, которая подходит тебе.

ЗАРУБЕЖНАЯ ПОЭЗИЯ

Джим Моррисон
MARK BREAT

О поэзии Марка Брата

 

Марк Брат — бельгиец. Однако это скорее государственная принадлежность, чем национальная. А для бельгийцев вопрос национальной принадлежности весьма существен. Судьба этой небольшой страны на северо-западе европейского континента сложилась так, что на ее территории, в рамках единой государственности, соединились две нации: в северных провинциях живут фламандцы, говорящие по-нидерландски, а на юге — франкоязычных валлоны. Разделение по национальному признаку характерно для сегодняшней Бельгии. Оно распространяется и на органы управления, и на политические партии, накладывает свой отпечаток на культурную жизнь страны. Посколько Бельгия — страна двунациональная и двуязычная, то и бельгийская литература создаётся на двух языках: нидерландском и французском. Марк Брат — фламандец и пишет по-нидерландски. 


Будущий поэт родился в 1925 году в маленьком фламандском городе Ниупорте. Его юность пришлась на годы фашистской оккупации. Это было время разрухи и страданий, преследований и лагерей смерти. Однако следует отметить, что в Бельгии господство нацизма имело несколько специфический характер: видя во фламандцах "братьев по германской расе", немецкие фашисты старались склонить их на свою сторону, включить их в свою "борьбу" и поэтому избегали, особенно в начале оккупации, открыто демонстрировать наиболее отталкивающие личины гитлеризма: несколько менее жесткими были здесь в первое время и рассовые санкции в отношении «неарийцев». Такая политика принесла нацистам определенный успех: бельгийское общество в значительной мере размежевалось, здесь появились свои Квислинг и коллаборационисты. Поэтому не удивительно, что в бельгийском обществе ( и в бельгийской литературе) до сих пор происходит своеобразный расчет с прошлым, выявление затаившихся пособников немецкого фашизма и прямых соучастников его злодеяний, о чем советский читателель может подробнее узнать, например, из романа Пита ван Акена «Спящие собаки» или из недавно вышедшего однотомнтка произведений крупного бельгийского прозаика Хюберта Лампо. В произведениях этих писателей отражена и героическая борьба лучших сыновей и дочерей бельгийского народа в рядах антифашистского Сопротивления — борьба, к которой с юных лет примкнул и Марк Брат, смолоду и навсегда связавший свою судьбу с самыми прогрессивными силами современности, с коммунистическими идеалами. 

 

Прежде чем стать профессиональным поэтом, Марк Брат сменил немало занятий — от маляра до коммивояжера. И на всех этапах его жизненного пути главным их содержанием, наряду с творчеством, была многогранная общественная деятельность: в течение многих лет он являлся членом ЦК Компартии Бельгии, в качестве национального секретаря Общества «Бельгия — СССР» много сделал для укрепления бельгийско-российских отношений, для развития культурных связей между Бельгии и СССР. Неоднократно посещая нашу страну, он поддерживал тесные контакты с советскими писателями, был дружен с Константином Фединым, Константином Симоновым и Алексеем Сурковым, с неизменным интересом следил за выходом их новых произведений. 

 

Марк Брат рано начал писать стихи — уже в 1950 году увидел свет его первый сборник «Восеинадцать шагов в бурю». С тех пор прошло более трёх десятилетий, опубликовано десять поэтических книг. Марк Брат — признанный поэт, лауреат нескольких престижных бельгийских литературных премий. Его стихи перевкдены на многие языки. Известен он и как переводчик, вынесший большой вклад в дело пропаганды прогрессивной культуры, познакомившийся бельгийского читателя, в частности, с «Всеобщей песнью» Пабло Неруды и с поэзией ГДР. С другой стороны, постоянное обращение к лучшим образцам мировой поэзии значительно обогатило и расширило поэтическую палитру самого Брата. 

 

В современной фламандской поэзии отчётливо прослеживаются две тенденции: приверженность традиции, классическим формам, рифмованному стиху соседствует с экспериментом, формальными поисками, отказом от рифмы и размера в стремлении обрести иные, более свежие и эффективные выразительные средства. Впрочем, на европейском фоне фламандская поэзия в этом отношении не является исключением. Весьма показательно то, что поэты северной Бельгии во многом тяготеют к своим нидерландским собратьям по перу, с которыми у них больше общего (единый язык, единые истоки культурных и литературных традиций), чем с франкоязычными бельгийскими авторами, ориентирующимися в основном на французскую поэзию. В нидерландской же поэзии в послевоенные десятилетия решительно возобладал «экспериментализм» — поэтическое направление, ведущие представители которого (Геррит Каувенаар, Ханс Лодензейн, Люсеберт) сочетают в своих произведениях резкую критику буржуазной действительности с неустанными поисками новых выразительных средств. Не следует забывать и о том, что у истоков современной нидерландской и фламандской поэзии стоял выдающийся поэт-экспериментатор, преобразователь нидерландского стиха Паул ван Остайен. 

 

Марк Брат в своем творчестве отдал дань обоим направлениям во фламандской поэзии. Начав с традиционных, рифмованных стихов, пронизанных благородным гуманистическим и антифашистскими пафосом, Брат, в поисках индивидуальных средств выражения, как бы повторил в миниатюре весь путь, пройденный послевоенной нидерландской и бельгийской поэзией, пройдя в итоге к искусному верлибру, построенному по принципу ассоциативных связей и зачастую раскрывающемся перед читателем во всей глубине лишь при очень пристальном чтении. Несомненны также уроки, взятые Марком Братом у ведущих прогрессивных поэтов ХХ века – Поля Элюара, Луи Арагона, Бертольда Брехта, Пабло Неруды. Неудивительно, что цитаты из этих поэтов присутствуют в книгах Брата, предваряя его стихи не столько в качестве обычного эпиграфа, сколько в роли своеобразного поэтического камертона. Скрытые цитаты и реминисценции щедро рассыпаны и по сами стихам Брата. Из этого, однако, не следует, что поэт склонен механически копировать своих учителей; их творчество предстает здесь своего рода исходной позицией, с которой, по выражению Владимира Маяковского, и начинается истинная «езда в незнаемое». Влияние этого поэта также отчётливо видно в творчестве Марка Брата. 


Один из поздних сборников Брата называется «Многозначное слово любовь». Для поэта это больше чем просто эффектное название. Любовь к жизни, любовь к свободе, любовь к справедливости и любовь в наиболее традиционном понимании этого слова объединены для него в единую и нерасторжимую цепь, определяют го активное, гуманистическое, истинно творческое отношение к миру. Марк Брат – поэт широкого диапазона. Он выносит на суд современников свои раздумья о судьбах людей, о смысле жизни, о признании художника, стремится проникнуть в суть явлений и событий, происходящих в послевоенной Западной Европе и далеко за ее пределами. Испытав на себе ужасы войны и гитлеровской оккупации, потеряв многих близких и друзей, погибших в лагерях смерти в Бухенвальде, Дахау, Гросс-Розене, он не может забыть пережитое, постоянно пишет о страданиях, которые применила людям война, и предостерегает от угрозы новой катастрофы. Его стихи посвящены пеплу Хиросимы, освободительной борьбе Алжира и Конго, героической судьбе греческого поэта-патриота Никоса Белояниса. И все же поэтическое творчество, даже имеющее столь ярко выраженное социальное содержание, не вполне равнозначно для Марка Брата непосредственному участию в политической борьбе, и поэт серьезно размышляет об этом уже в стихах из первого сборника: 

 

 

Как же я сделался чужаком 
для людей, для страны, для свободы, 
для всех, с км был недавно знаком? 
Косой пробор, очки на носу, 
не те сигареты, не та одежда, 
и только глаза – те же; 

 

и те же руки, привыкшие к таким 
вещам, как взрывчатка или граната... 
. . . . . . . . 
Сегодня я стал для вас иностранцем, 
и на страницах моей пишмашинки 
рождаются чуждые вам слова.

 

(Перевод Н.Голя)

 

Разумеется "приравнять перо к штыку" не так просто; переход от активной деятельности в рядах антифашистского Сопротивления к политической и общественной жизни в послевоенной Бельгии — серьёзный психологический рубеж, и преодолеть его поэту во многом помогает обращение к истокам – к исполненной мужества и оптимизма национальной традиции, к образам легендарного Тиля Уленшпигеля, прославленного на весь мир бельгийским писателем Шарлем же Костром, и хитроумного Лиса Рейнарда из средневекового нидерландского фольклора: 

 

Я, как Лис и Уленшпигель вытру грязные подошвы 
о камзолы, да о рясы, да о троны королей. 
Виселица по мне плачет? Вешайте под дождик! 
Лучше на ветру качаться, чем в земле кормить червей! 

 

(Перевод М.Жженовой) 

 

 

Темы войны, антифашистской борьбы, революционной деятельности неизменно волнуют Марка Брата. Но если в первых сборниках они составляли главное и почти единственное содержание его стихов, то впоследствии поэт обратился к панораме современной жизни во всем ее диапазоне. В своих стихах он вовлекает в разговор природу, улицы города, случайных прохожих. Разговор этот — о любви, о доброте, о радости существования. Но и в нем звучат слова борца, слышится постоянный призыв: 

 

Я утверждаю правоту желаний. 
Слышите? Я говорю об этом. 
Я не хочу, чтобы мы снова 
продирались сквозь трясину. 
. . . . . 
Я требую справедливости, 
требую прав, 
а не подачей сильных мира сего, 
которыми эти времещики 
затыкают нам глотки. 

 

(Перевод И.Куберского)

 

 

Жизнь поэта и его общественно-политическая деятельность сязаны с частыми разъездами. Стихи, написанные по путевым впечатлениям, играют в его творчестве заметную роль, они проникнуты глубоким пониманием национальных культур, к которым он обращается. Особенно звучна в творчестве Марка Брата испанская тема: здесь и постоянные упоминания писателей трагической судьбы Мигеля Сервантеса, Федерико Гарсиа Лорки, и стилизации под испанскую поэзию (в том числе и фолклорную), и обращение к национальному колориту (например, стихотворение «Сарабанда»). Многое в этих стихах непосредственно напоминает о поэзии Лорки, конечно переосмысленной на современный лад:

 

есть любовь как бассейн где демонстрируют синхронное плавание
движутся голубые и белые воды
растекаются кремом по лицу ночи
. . . . . . . . . . . . . . . .
есть любовь как море где счастлив тонущий
захлебнувшись волной на волне не оставишь следов

 

(Перевод А.Миролюбовой)

 

 

Трагическую гибель Лорки поэт оплакивает в одном из лучших своих стихотворений:

 

серебряное дыхание Гвадалквивира
безмолвный полёт козодоя
нежная поступь весны
бурьян поющий о смерти
нежной и неприступной
. . . . . . . . . . .
есть боль иная
боль пролитой крови
крови беспамятства
и оставленности

 

(Перевод Д.Сильвестрова)

 

 

 

С Лоркой во многом связана и любовная лирика Марка Брата, с годами занимающая в его творчестве всё более заметное место. Любовная лирика поэта звучит в несколько иной тональности, нежели гражданская: если в гражданской лирике Марка Брата самые трагические переживания и события неизменно имеют окраску социального оптимизма, то в стихах о любви сквозь счастье обладания всегда брезжит мысль о неизбежности утраты. Любовные стихи Марка Брата меланхоличны, порой трагичны, но в них нет и тени цинизма (весьма свойственного многим обращениям западных поэтов к этой теме в последние десятилетия):

 

она решила открыть Америку
и отправилась в море скитаний
с цветком января
в волосах
и с сияньем обиды в глазах
я умолк утонул
в тёмной беспутице злости наш поезд
не тронулся с места платформа
обрывалась над пустотой минувшего
аукалась прошлым

 

(Перевод В.Топорова)

 

Важно и то, что любовная лирика Марка Брата не замыкается в себе; события происходят и страсти бушуют не в вакууме, но во вполне конкретных условиях; социальная несправедливость оборачивается в этих стихах метафорой неполноты и несовершенства счастья, крушение любви оказывается равнозначным самой смерти:

 

в памяти день сохранил вкус ее слов
цвет моих глаз
мысли грустные бесконечно
. . . . . . . . . . . . .
в памяти день сохранил свет луны
дыханье ненастья один из военных походов
и только одну из теней

 

(Перевод В.Вебера)

 

 

Любовная тема тесно связана в поэзии Брата с темой творчества, и это не удивительно: и любовь, и творчество одинаково противостоят смерти; творчество помогает легче переносить и любовные невзгоды. Постоянные раздумья о возможностях своего поэтического таланта, стремление передать всю полноту мыслей и ощущений толкают поэта на экспериментирование в области формы. Особенно это заметно в лирике поледних лет. Свободный стих, причудливо перемежаемый рифмованными и ритмически организованными фрагментами, оригинальные звукоповторы внутри строки, цепи звуковых ассоциаций и перекличек, живая разговорная интонация — такова палитра позднего Брата.

 

итак: лист перевёрнут
новый текст
терпеливой ждёт расшифровки

 

жаждут слова на местах своих очутиться
любовь легко достигает
конечной цели вещей

 

(Перевод В.Вебера)

 

В стремлении добиться многомерного звучания поэтического слова Марк Брат снова и снова обращается к нидерландским эксперименталистам, прежде всего к Люсеберту. Виртуозная игра словами обогащает и оживляет его стихи:

 

завтрашние газеты
и завтрашние солдаты
уже набраны

 

(Перевод В.Топорова)

 

 

И всё же поиски Брата в области формы гораздо проще и демократичней, чем у большинства его нидерландских собратьев по перу; стремление поэта быть понятым, найти отклик в сердцах читателей не позволяет ему уйти в тупик оторванного от жизни эзотерического творчества. Поэтическая манера Марка Брата ещё не вполне привычна для нашего читателя, для западного же она, при всей экспериментальности, уже давно стала вполне традиционной. Подлинное новаторство поэта в том, что он насыщает эти современные поэтические формы новым глубоким содержанием, исполненным общественного звучания и социального оптимизма.

Оценивая творчество Марка Брата, можно сказать, что в нём нашли отражение наиболее существенные черты, характеризующие ход развития фламандской поэзии послевоенного времени. Советский читатель уже знаком с отдельными публикациями Брата в русском переводе. В предлагаемую книгу включены его избранные стихотворения. Сборник даёт представление о различных периодах творчества поэта, об эволюции его художественного стиля. Знакомство с этим ярким мастером бельгийской нидерландоязычной поэзии расширит наше знание о бельгийской литературе и о Бельгии в целом.

 

И.Братусь (Вступительная статья. Марк Брат. Стихотворения. Л.: Худож. лит., 1984.)


Перевод с нидерландского Д. Сильвестрова
 

И НЕЧЕГО СОКРУШАТЬСЯ

 

книг совсем не беру с собою 
никаких навек предрешенных вычурных знаков 
танец в сердце проник 
до конца став моей судьбою

 

за словами нечего гнаться 
они просятся с губ 
снегом падая в ночь 
и нечего сокрушаться

 


               

 

РАССТАТЬСЯ

 

расстаться это заново начать жить 
это осознать пространство и время 
это вытравить из себя страх и в мертвых ветвях 
разбудить свежую песню

 

расстаться это услышать напев тишины 
узреть бесконечный ликующий путь и любовь и 
ее неумолчный зов
 

расстаться задеть ранить боль причинить 
поселившимся на холодной луне 
где покинутый мастер самозабвенно играет 
и все более легкие дни уходящему вслед отмеряет
 

расстаться это напоследок сжать руку 
обещать непременно писать обнять милые плечи 
и уйти вперед без оглядки 
(если поезд ушел слишком рано если он 
никогда не прибудет — расстаться 
это унести с собой бесценную тайну)

 

и кому-то известно: расстаться 
это за гранью тоски и печали 
тянется жизнь и растет 
прежде чем кануть во мрак

 

 

 

 

ЕСТЬ БОЛЬ ИНАЯ

 

пусть слова-карамель 
себя сами забудут

 

мирт в липкой крови

 

каждый фонтан будит горькую песню 
ведь фонтаны не спят 
и розовато-лиловые горы 
по-рассветному молоды кротки 
песнь листвы хохот 
пересмешника безграничные выси

 

земля в липкой крови 
каждый шаг множит отчаянье 
чернотою вечерних олив 
блеск петухов из стекла стоящих на страже 
город затаивший дыхание 
чтобы не выдать свой страх

 

руки в липкой крови

 

серебристые вздохи Гвадалквивира 
безмолвный полет козодоя 
нежная поступь весны 
бурьян поющий о смерти 
хрупкой и недостижимой 
когда с неба падает месть 
темной грозой в лаве молний 
когда не молчат голоса 
выплескиваясь ураганом огня

 

ведь это в липкой крови голова федерико

 

пусть слова карамелью 
сладко истают 
есть боль иная та что горит 
на ослепшем лице и скрюченных пальцах 
есть боль иная боль пролитой крови 
крови беспамятства 
и оставленности
 

 

 

 

# # #

 

Я-то верую непреложно
и зову вас в единоверцы
несомненно что невозможно
потушить горящее сердце
особенно если пламя
не оставляет золы и чада
тогда горящими языками
не налюбуешся так и надо
гореть Попробуйте сами

 

 

 

 

# # #

 

Тебе наверно известно:
ничто не возвращается.

 

Все, что остается на обочине
широкой дороги жизни,
потеряно безвозвратно.
Значит, дело в том, что бы
в завтрашний день устремиться,
а ночь - лишь быстроногий почтальон,
разносящий светлые окна
дня.

 

Все никчемное похорони,
суету, высокомерие
и скучный вчерашний день.
Уложи плотнее плиты мостовой,
что бы грязь не пристала
к быстрым ногам.
Отведи в саду место
для японской вишни
и в сердце —
для высоких помыслов,
которые изменяют мир.
А слезы похорони,
хандру, нестерпимую боль.

 

Тебе наверно известно:
ничто не возвращается.

 

 

 

 

# # #

 

Я могу разглядкть себя
послушно пристроившимся
на обочине твоего взгляда.
Ибо в зеркалах
одиночества,
окруженные мнимостями и кажимостями,
мы узнаваемы,
плачем мы или поем.

 

Я могу расслышать себя
в чужом голосе,
в мире музыки,
одиноко очнувшись
наедине со своею тайной.

 

Я, пожалуй, могу забраться на солнце —
так оно близко сегодня и одиноко.

 

 

 

 

# # #

 

этот мир понарошке

настоящий не этот
настоящий обрящем
неустанной надеждой
горизонт означает
одиночество в нашем
ту что всех отдаленней
всех сильней и полюбим


в том плыви хоть до края
самого мирозданья
все цветами и песнью
расцветет по дороге
там слова и схороним

 

 

 


# # #


так как радуга есть гитара


а в цветах нет ни капли краски
а в стихах нет ни капли смысла
а в деньгах нет ни капли проку
а летать можно и без крыльев


этот день пусть продлится вечность

 

 


 

# # #


Она грустней
беспомощной и безъязыкой
азбуки,
озвучивающей мою жизнь.


Она боязливей
тайного путешествия
глаз и рук,
крадущихся по миру на ощупь.


Она призрачней
улиц в тумане,
подменяющем здания привидениями.
Имя ей надежда.

 

 

 

 

# # #


Печаль,
твое лицо становится чужим,
как дом без окон.


Слова проплывают мимо,
боли больше не причиняя.


Осенние листья могут еще
лес разукрасить,
но лес кончается и наступает
время для размышлений.
Потом опять пускаешься в путь.
Пусть твой автобус подождет у багажа,
и здравый человек подвластен смерти.
Годы, многие годы,
как скопленное золото,
можно обратить в солнце,
в простое счастье.


Твое лицо мне не знакомо,
как пейзаж с кратерами.

 

 

 

# # #


Вот опустился вечер
прямо на наши пути,
Домам, не нашедшим дороги,
вычернил вечер крыши;
лишь там, где не разойтись
небу и тверди,
свет — желтый лежит и строгий.

Завидую черным дроздам —
пронзительно и чисто
поют они,
песне вторя тихо крылами,
и двое аллеей бредут,
где скрыто гнездо меж листами.

 

И в спешке,
лишь ночью пробьют
далеких часов колокольцы,
светлую песню льют
прежде, чем всанет солнце.
 

gallery/braet-12
gallery/braet-0
gallery/braet-11